Нет, конечно, так легко не будет, слишком много тут кусочков, чтобы они сами собой скользнули на нужные места. Но сделать это можно. По крайней мере, я был почти уверен, что можно. Достаточно уверен, чтобы уделить этому делу должное количество своей интеллектуальной мощи. В любом случае, что мне еще было делать — то, да?
Я бесцельно расхаживал по театру, бродя сам толком не зная где, только что держался подальше от сцены, особенно когда там кто — то пел. Не то чтобы я не люблю, когда поют, или не то чтобы мне так уж не нравились конкретно эти песни. Просто настроение мне для этого нужно правильное. А некоторые песни, как у тех же костюмеров, не особо понятны без контекста, а я пока еще и с контекстом не очень разобрался. Впрочем, пусть и вопреки собственной воле, эта задача вскоре будет решена.
Как бы то ни было, я попытался мысленно свести все воедино и не сумел, а потому спустился вниз, нашел грифель и бумагу, и принялся записывать всю схему. Признаюсь, я всегда это ненавидел, ибо что один написал, то другой сможет провесть. Но чисто технчески, то, что я сейчас составлял, никак не могло стать доказательством преступления, просто все получилось слишком сложно, чтобы проработать как — то иначе.
«Напомни мне потом эту бумагу уничтожить, ладно?»
«Я запомню, босс.»
Наверное, я занимался этим несколько часов, потому что появилась Пракситт, а значит, настал обеденный перерыв.
— Надеюсь, ты не пьесу пишешь, — сказала она.
Я совладал с желанием перевернуть бумагу тыльной стороной, ибо это лишь разжигает у людей желание посмотреть, что там написано, а я был вполне уверен, что почеркушки мои для нее так и так останутся бессмысленными.
— Нет, — подтвердил я. — Ну, не совсем. Хм. Хотя, если так подумать, даже и похоже.
— Угу. Слыхивала я такое.
— Не переживай, я не буду тебя приглашать поставить все это.
— Ну разумеется. Ты сам захочешь все поставить. Все хотят быть режиссерами.
Ну, хотя бы она не стала заглядывать мне через плечо, чтобы прочесть, просто пошла грызть тот жуткий обед и болтать с рабочими. Я заметил, что с актерами она, когда не по делу, не слишком разговорчива, зато с удовольствием проводит время с техперсоналом. Интересно, это у всех режиссеров так, или она уникум. Я пожал плечами и вернулся к работе.
«Тебе это нравится, босс, так ведь?»
«Хмм?»
«Складывать все кусочки. Вот эту часть ты всегда любил, даже когда планировал убийства.»
«Ты только сейчас это понял?»
«Ладно, тогда давай поспешим перейти к моей любимой части.»
«Это когда ты саркастически указываешь все места, которые не сработают?»
«Итак, ты знаешь меня лучше, чем я тебя. Я непременно отомщу.»
«Заткнись и дай поработать.»
Он так и сделал. Я тоже. Мне принесли обед — такую же порцию, как всем в труппе, — и я, как варвар, продолжал работать, пока ел; зато так хотя бы у меня не возникало искушения сосредоточиться на черством хлебе с сушеным мясом и неким фруктом, который умер слишком молодым.
А вскоре после еды я еще раз внимательно перечитал все свои записи и выругался.
«Да, — подтвердил Лойош, — вот и я подумал, что слишком уж все просто.»
«Заткнись," — посоветовал я.
Затем я выпустил их полетать, почитал еще немного, посмотрел кусок репетиции и вновь предался ожиданию.
«Первым действием Империи, когда власть почувствовала необходимость воспрепятствовать постановке «Последнего настоящего журналиста», стало распоряжение имперскому цензору «заняться вопросом». Цензор (чье имя нам неизвестно, поскольку в то время анонимность была непременным атрибутом данной должности) послушно сделал «несколько небольших поправок», которые, разумеется, кардинально изменили текст, каковой из критики в адрес Империи превратился в осуждение Плотке, подтверждая все выдвинутые против него обвинения в клевете и даже добавив несколько новых. В те времена, однако, права имперского цензора были не абсолютны; писатели и художники могли пред лицом Державы опротестовать любые искажения или изменения по каждому отдельному пункту. Для чего Криниста и Кераасак немедленно принялись искать адвоката, который смог бы представлять их дело. Так они встретили Дювани.
Обычным заблуждением — осованным на некоторых тогдашних недостоверных отчетах, каковые с годами обросли многими слоями преувеличений, не подвергаясь перепроверкам, — является, в частности, то, что Криниста и Кераасак случайно нашли Дювани, молодого и неопытного, но гениального адвоката, который скромно ждал в глубинах крыла Иорича, надеясь на появление хоть какого — нибудь клиента. На самом же деле решение нанять Дювани было каким угодно, только не случайным. Тогда ему было без малого три тысячи лет, и известность среди адвокатов он заработал своим глубоким познанием кодифицированных традиций и постоянными своими потугамим их ограничить; иными словами, Дювани не раз уже сходился с властями в судах разных инстанций — и не раз выигрывал дело. Так, именно он был ведущим адвокатом в группе, которая успешно защитила маршала Виборру э'Ланья от обвинений в государственной измене во время Четырнадцатого правления Дзура, доказав, что позволить необъявленному врагу получить стратегическую информацию — в достаточной степени отличается от раскрытия объявленному врагу тактической информации, и соответственно, применение искомого статута находится за пределами разумных сомнений. Нынешнее дело для Дювани, однако, было более значимо, чем предыдущие, ибо именно он ранее был адвокатом защиты у Плотке, поэтому и просьба защитить пьесу Кринисты от произвола имперского цензора, и его согласие на это стали естественным продолжением развивающихся событий…»