И там я увидел ее.
Русые волосы на прямой пробор и большие голубые глаза. Кожа белая, чистая, без намека на макияж. Нелепое бесформенное серое платье полностью закрывало, уверен, приятную мужскому глазу девичью фигуру. На голову был накинут белый платок, завязанный на шее, длинные его концы – переброшены через плечи на спину.
– Привет, Оля! Мы как раз к тебе, – Владимир вытер ладони о подрясник. – За иконами. Настоятель сказал, что они уже готовы.
– Да, готовы, – ее нежный голос был очень приятным на слух. – Здравствуй, Вова. И Вам здравствуйте. Проходите за мной.
– Это Матвей, паломник, – зачем-то представил меня ей послушник, когда мы шли за ней по широкому коридору иконописной школы. На стенах бирюзового цвета висели работы выпускников разных лет.
Ольга неловко обернулась, вскользь посмотрела на меня и тут же опустила глаза в пол.
Здание семинарии было старинным: потолки высокие, а стены – толстенные, что легко угадывалось по ширине подоконников, на которых стояли клетки с певчими птичками. Их приятные щебетания и пересвисты разносились по практически пустому помещению. В остальном, в коридорах было тихо. Ольга рассказывала нам, что ученики на каникулах, работала только реставрационная мастерская, и еще несколько семинаристов занимались в летней школе.
На второй этаж уходила лестница, на каждой из ступенек был написан какой-нибудь из грехов: гордыня, зависть, неправда, сребролюбие, леность, какое-то лихоимство… От этих слов мне стало не по себе – в каком же стрессе они, должно быть, тут учатся и работают, если постоянно приходится себя держать в руках, чтобы случайно не совершить плохой поступок или не подумать о плохом! Меня мама, например, всегда ограждала от лишних переживаний. Даже когда я сбил пешехода, как-то раз возвращаясь из ночного клуба за рулем новенького Lamborghini, она не разрешила мне навестить его в больнице. Стресс плохо бы сказался на моем самочувствии. А я в то время как раз вернулся на каникулы в Москву и должен был отдыхать от напряженной учебы в Оксфорде.
Мы зашли вслед за Ольгой в просторную комнату с большими окнами, которые давали много света, и это несмотря на то, что через них с улицы заглядывали пышные кусты сирени. У каждого из окон было обустроено рабочее место. Мы приблизились к столу Ольги, заставленный красками, маленькими шпателями, какими-то открытками. Кисти, бутыльки, банки с серо-бурой водой…. На ее стуле лежал любовно связанный цветастый круглый коврик, а над столом склонялась выключенная настольная лампа.
В комнате работали еще две девушки. Пока Владимир смущенно болтал с Ольгой, я с любопытством рассматривал их. Они вежливо поздоровались, когда мы вошли, и продолжили работать. Одна, в черном платье и в сером фартуке, работала над огромной иконой с двумя святыми, я таких еще не видел. Икона была такая старинная, что изображение едва можно было разобрать: краски поблекли, позолота облезла. Но под ловкой тонкой рукой вновь начинали появляться утраченные элементы синих одежд. Я заметил, что девушка постоянно посматривала на свой рабочий стол. На нем лежала такая же готовая икона, но меньшего размера, и фотоснимок старинной иконы до реставрации: прогресс был очевиден.
Вторая, в белой блузке и синей юбке, закрыв пол-лица маской, снимала старые слои темной олифы с небольшой иконы, написанной на толстой деревянной доске.
Девушки были очень красивые, хотя их волосы и фигуры скрывали платки и мешковатая одежда. В мыслях всплыло словосочетание «русская красота». Они были намного симпатичнее тех, что мы брали с собой в круиз в Испании. Только вот реставраторы даже не задержали на мне взглядов, а одна даже надела наушники, чтобы нас не слушать, и снова погрузилась в работу.
– Вот, эта уже закончена, – Ольга передала Владимиру образ, и он будто невзначай коснулся ее пальцев. Щеки девушки тут же порозовели. Она то поправляла платок тоненькой рукой с серебряным колечком с крестиком, то одергивала свое старушечье платье, предлагая Владимиру во что-нибудь завернуть образы, чтобы не повредить лак и красочный слой. Видимо, она не ожидала, что мы приедем в первой половине дня, поэтому работы не были готовы к перевозке.
Послушник согласился, что так будет лучше, поэтому отдал ей образ обратно, снова коснувшись ее рук, и та снова залилась румянцем. Уровень приторности ситуации зашкаливал. Я закрыл глаза и под шуршание бумаги и пузырчатой пленки представил, как я беру тонкие белые руки с веснушками в свои, как наматываю локон рыжих волос на палец. Они такие гладкие и мягкие, и пахнут грушей и ванилью. Я резко открыл глаза.