Стоп, стоп, стоп…
Что это еще за мысли такие?
И вдруг моя коляска поехала: послушник и Ольга уже прощались.
– Вова, на следующей неделе мы со студентами и отцом Николаем идем в поход. Недалеко. В сад Ермака. Будем рисовать вечерний нижний город. Если хочешь, то… ты мог бы к нам присоединиться.
Пока Владимир топтался на месте и упускал свою удачу, у меня вырвалось:
– Да мы с удовольствием! Он теперь без меня никуда. Так что непременно будем. Когда, говоришь, мероприятие?
Ольга смущенно улыбнулась и опустила глаза.
– В следующий четверг.
– Мы придем, – сказал твердо Владимир.
Когда мы уходили, солнце заглянуло в окна и озарило комнату светом. Иконы засияли золотом, макушки девушек с выбивающимися локонами тоже подсвечивались летними лучами.
Похоже, у меня появилась возможность понаблюдать за настоящими художниками. И эти двое смогут побыть вместе.
Остаток дня прошел как обычно: в трудах Владимира и в моей лени и бездействии. За ужином мы ели картофельную запеканку с грибами. Я не мог удержаться, чтобы не подколоть его.
– Не думал, что ты такой робкий.
– Ты про Ольгу что ли? – невесело усмехнулся он.
– Ага.
– Не пара я ей, – послушник хмуро уставился в тарелку. – Она такая чистая и светлая… Однажды Ольга обязательно встретит какого-нибудь достойного человека. Я могу позволить себе только любоваться ею со стороны.
– Любишь ты заниматься самобичеванием! – хмыкнул я, но в душу лезть не стал, потому что в своей творилось непонятно что!
Последние несколько дней настроение у меня было отвратительное. Мой мир сплошных привилегий, в котором я рос, не соответствовал реальному миру, с которым я столкнулся здесь. Всегда считал, что мне никогда не придется прикладывать каких-либо усилий, как было в детстве и юности. Наверное, надеялся, что моя жизнь так и останется сказкой, когда за меня все решали родители и делала прислуга. Но теперь, вдали от семьи, ко мне постепенно приходило осознание, что все не так радужно, что никто не позаботится обо мне, кроме меня самого. Особенно если не станет отца, а ему уже перевалило за пятьдесят. Как же тяжело это было переживать! Все-таки придется начать шевелиться и наконец определиться, чем заняться в жизни. Это раздражало!
Мы ужинали в молчании, только на фоне бубнил один из послушников – читал житие Иоанна Златоуста.
– А ты что такой хмурый? – вдруг спросил Владимир. – Как ни посмотрю на тебя, все мрачнее Тобола перед дождем.
– Не знаю… – я некоторое время обдумывал его вопрос, копаясь в ворохе мыслей и глядя на братию в черной одежде за другими столами. – В целом, все неплохо. Да, есть проблемы со здоровьем, но пока справляюсь с твоей помощью. И все равно… Радости нет. Никак не избавлюсь от депрессии. Она у меня была и до несчастного случая, а после – вообще приобрела катастрофические масштабы.
– Мне всегда казалось, что депрессия – это выдумка лентяев, – весело хмыкнул Владимир.
– Нет. Депрессия – это ужасное состояние, когда ты вообще ничего не можешь делать. Ничего не нравится из того, что раньше делало тебя счастливым. Ни музыка, ни рисование, ни вечеринки с друзьями, ни новые тачки, ни девушки… Ничего! Я больше не ловлю кайф от еды и от напитков. Мне абсолютно все равно, чем набить желудок. Не помню, когда я ел последний раз свой любимый тайский салат Сом Там из папайи с острыми специями. Даже когда думаю о нем, не чувствую былого восторга. Хотя… – я улыбнулся, – в последнее время мне часто хочется огромное мороженое как в детстве, с вишенкой и шоколадной крошкой. Найти такое – проще простого, но я этого не делаю, потому что боюсь ничего не почувствовать. Пусть хотя бы в моих мыслях оно выглядит аппетитно… Я разлюбил свою коллекцию кораблей, которую собирал несколько лет, краски и холсты, которые скупал в магазинах Европы, когда путешествовал. В общем, весь этот хлам остался у меня в квартире, и мне даже не хочется прикасаться к этим вещам… У меня нет желания чего-то добиваться, я не хочу никому ничего доказывать… Мне даже все равно, где я буду жить! Я просто… хочу спокойствия и вернуть радость жизни. Но не знаю, как это сделать. В последний год я очень много пил, заливал свое горе. И вот опять подступает желание опрокинуть бокал-другой.