Вечером дождь стих, и мы пошли на службу. Хорошо, что вокруг полуразрушенной церкви были положены современные тротуары, иначе Владимиру было бы нелегко толкать коляску по грязи. Сквозь лиловые, грозные тучи вырывалось оранжевыми лучами солнце, освещая старинный храм и бесконечные поля, которые его окружали. По опрокинутому в лужах небу раскинулась двойная радуга.
– Я в детстве мечтал добраться до реки, откуда радуга пила воду, – рассказывал Владимир по пути в часовню. – Мчался на велосипеде по лужам, доезжал до леса, до реки, а радуга все отдалялась, а потом и вовсе исчезала вместе с тучами, уступая место солнцу.
– Так ни разу и не удалось ее поймать?
– Не-а.
В часовне уже толпились деревенские, перешептывались между собой и ставили свечки. Когда отец Серафим закончил службу и пригласил желающих на исповедь, к нему выстроилась очередь. Чем меньше людей оставалось передо мной, тем тяжелее становилось мое дыхание, сердце стучало где-то в горле, зубы потихоньку постукивали друг о друга. И когда отец Серафим кивнул мне, исповедоваться перехотелось. Мне же с ним чай пить сегодня вечером и еще много-много дней. Как я буду ему рассказывать о том, как сбил пешехода и ничем ему не помог? Как кидал в няньку подушками и толкал ее, когда она собирала меня в школу и на званые обеды? Как на горнолыжном курорте я дал пощечину женщине-инструктору, потому что она заставляла меня снова и снова выполнять упражнения, вместо того чтобы позволить мне кататься в свое удовольствие? Много чего! Я называл прислугу в доме «на ты», повышал на них голос, хотя был младше раза в три. Заставлял водителя таскать мои пакеты с покупками и оставлял его ждать меня на улице в любую погоду недалеко от ресторана или клуба, осаждая грубым приказом: «Ждать!», будто он был собачонкой. Как я все это расскажу? Пожив несколько месяцев в монастыре среди монахов, пообщавшись с кроткими послушниками, ко мне пришло осознание, насколько я всегда был груб с окружающими.
Отец Серафим меня все еще ждал. Я посмотрел в сторону. Вместе с деревенскими на службе была Виталина!
О, нет…
И хотя она отошла к иконе святого Пантелеймона, я боялся, вдруг она услышит мои признания? Вдруг она узнает, какой я на самом деле? Я никогда, никогда не понравлюсь ей, если она услышит, что находится внутри моей души.
– Пойдешь? – тихо спросил Владимир. – Не передумал?
– Как-то мне… не по себе что ли.
– Так бывает. Хоть первый раз исповедуешься, хоть сто первый, – улыбнулся он. – Стыдно всегда.
И я решился. Нажал подбородком на рычаг и подъехал к отцу Серафиму. Говорил как можно тише. Даже начал сомневаться, разобрал ли сам батюшка что-нибудь. Но после моего рассказа он задал мне еще несколько вопросов, и я ответил. Отец Серафим положил мне на голову какое-то золотистое полотенчико, Владимир мне потом сказал, что оно называется «епитрахиль», и прочитал разрешительную молитву.
По окончании исповеди у меня не было никаких волшебных ощущений – всеобъемлющей любви, легкости и счастья. Только голова гудела от переживаний, что все вокруг меня слышали.
***
На Липовку спускались густые сумерки. Солнце только что село, но из-за горизонта все еще расцвечивало небо в оранжево-розовые оттенки. После службы Виталина пригласила нас на вечерний чай. Сначала я не хотел идти, как решил на ужине в ресторане. Зачем обнадеживать себя лишний раз? Но после уговоров Владимира все же согласился: сидеть вместе с отцом Серафимом не хотелось после того, как он узнал, что я из себя представляю. И когда Владимир закончил с послушаниями, нас отпустили в гости. Земля уже подсохла после дождя, и мы смогли без сложностей добраться до коттеджа Виты.
Во дворе пахло чем-то сладким, и когда мы вошли в дом, фруктово-ягодные ароматы погрузили нас в атмосферу домашнего уюта. Вита варила джемы на зиму. Первым нас встретил Гера. Он вышел из кухни, молча уставился на нас и некоторое время внимательно рассматривал, склонив голову на бок. Но потом снова вернулся к хозяйке, не обнаружив опасности. Устроился на плюшевой круглой лежанке.
– Вита, мы пришли, – крикнул Владимир.
– Я слышу, – хмыкнула она из кухни. – Идите сюда.
Я облизнул губы, вена на шее ощутимо билась, и гул от ударов сердца отдавался в ушах. Меня окутало волнение и даже небольшой мандраж. После того сна мне очень хотелось снова ее увидеть! В часовне особо ее не рассматривал: она быстро промелькнула и встала где-то позади меня. Снова в том зеленом платье, в котором она обычно посещала службы. Неудобно было вертеть головой. Да и некогда было, я старался не забыть свои грешки. Остальные-то с бумажками пришли!