Я судорожно вздохнул.
Хотя, может быть, снова уехать в монастырь было и к лучшему, потому что с каждым днём я влюблялся в Виту все сильнее и едва мог думать о ней, не желая при этом зарыться руками в длинные волосы и прикоснуться губами к щеке. Это было невыносимо – смотреть на неё и не иметь возможности притронуться.
Серое небо, отражающееся в поверхности могучего Иртыша, песчаные обрывы бугров, пожелтевшая трава и практически голые ветки деревьев навевали на меня уныние. Абалак находился севернее Липовки на сто километров, и здесь наступление осени чувствовалось сильнее. Мне захотелось посмотреть на что-нибудь яркое, сочное, жизнерадостное. И я решил по возвращению в келью залезть в планшет и выбрать в интернет-магазине краски и шелк для платка.
– Пойдём на обед? – Спросил Владимир, стоящий за моей спиной.
– Да. Поехали. Ощущение, что я уже пару часов смотрю немое чёрно-белое кино.
– Тогда уж серо-коричневое, – засмеялся послушник. – На меня осень тоже так действует! Спать хочется – просто жуть! Но зима наступит уже очень скоро, все замерзнет. Там и дрова подвезут. И снова круговерть дел!
Он покатил коляску к монастырскому двору.
– Почему нельзя рубить дрова летом?
– Потому что здесь вокруг одни болота! Валить лес можно, только пробравшись далеко в дебри по замерзшей воде, – хохотнул послушник, направляясь в трапезную.
Там, за обедом я размышлял, какой узор мне лучше изобразить на платке. Вряд ли у меня получится нарисовать что-то сложное. Но мне может помочь отец Павел. К нему я и попросил Владимира отвезти меня.
В келье отца Павла, как всегда, было светло. Мало того, что шторы на окнах были раскрыты, над его рабочим столом горели две настольные лампы. Когда я въехал в комнату, он писал икону Абалакской Божьей Матери, склонившись над работой.
– Не помешаю, отец Павел? – Спросил я, остановившись в дверях.
– Нет, конечно. – Улыбнулся он. – Проходи, Матвей.
Мне понравилось, что монах сказал именно «проходи», а не «проезжай». Как будто со мной все было в порядке.
– Ваше предложение порисовать вместе ещё в силе? – Поинтересовался я, остановившись у его стола.
– В силе. Решился? – Он занимался золочением: подхватывал кистью тонкий лист сусального золота и наносил на нимб.
– Да. Все равно особо заняться нечем. Я, кажется, уже все фильмы пересмотрел и всю музыку переслушал… Хочу научиться рисовать на шелке. Кхм. Сделать платок в подарок, – меня поглотило несвойственное мне смущение.
– Для мамы?
– Нет. Для девушки.
– Ну, раз для де-евушки! – весело протянул отец Павел. – Платок должен быть, наверное, очень романтичной расцветки?
– Хочу нарисовать на ткани зелёные волны Средиземного моря с разводами белой пены и золотыми крапинками отражающегося в нем солнца.
– Красиво! Я буквально представил, как это будет выглядеть.
– Если я закажу материалы, вы поможете мне натянуть ткань на деревянную раму?
– А как же! Даже сам с удовольствием попробую новую технику. Может быть, вместе с тобой разрисую несколько платков и подарю их женщинам, которые трудятся у нас в пекарне и на кухне в трапезной.
Отец Павел снова открыл толстую книгу, которая была своеобразной «шкатулкой» для хранения сусального золота: на каждой странице под полупрозрачной пленкой лежал тонкий лист драгоценного металла. Иконописец снова поддел его кистью и нанес на нимб.
– Красивая, – я кивнул на его работу.
– Это самая почитаемая икона Богоматери у нас, в Сибири.
– Откуда взялся этот образ?
– Долгая история, – он еще раз провел кистью по нимбу, разравнивая золото, – но если вкратце, то дело было так. Давным-давно, в 1636 году, некой вдовице Марии, что жила здесь, в татарском селении Абалак, во сне явилась икона Божией Матери со стоящими по обе стороны от нее Николаем Чудотворцем и Марией Египетской. Богородица повелела построить в Абалаке церковь в честь этой иконы с приделами во имя двух увиденных Марией святых.
– Разве можно доверять снам? – усмехнулся я.
– В том-то и дело, что Богородица приходила к ней несколько раз, пока Мария не рассказала об этом сне архиепископу. По его благословлению в Абалаке началась постройка храма. Потом и икону написали. Она стала почитаться как чудотворная и получила название Абалакской по названию этого села. Оригинал, правда, был утрачен в ходе Гражданской войны, и где образ сейчас – неизвестно.