– Я тут немного послесарничал, – улыбнулся отец Павел, – сколотил для тебя кое-что, чтобы было на что крепить ткань для будущего платка. Ну-ка, посмотри!
Он достал из-за шкафа огромную деревянную раму на ножках и поставил посреди мастерской.
– Сколько я вам за неё должен?
– Нисколько! – Усмехнулся иконописец. – Оставались лишние доски, вот я и смастерил.
Раньше для меня никто ничего не делал бесплатно, и сейчас такой жест показался мне приятно неожиданным. В монастыре я начал ценить то, что делали для меня другие люди. Еще совсем недавно это было не так.
– Когда приступим? – мне не терпелось начать.
– Да хоть сейчас. У меня как раз есть пара свободных часов.
– А у меня свободна вся жизнь.
– Это не так уж и много! – отец Павел снова улыбнулся, шрам от ожога на его лице покрылся морщинками. – Так что не будем терять времени. Размер платка?
– Думаю, будет достаточно шёлкового отреза девяносто на девяносто сантиметров.
Иконописец закрепил обрез атласа кнопками на раме и пригласил меня жестом подъехать ближе.
– Тебе помочь с рисунком?
– Нет. Я пока сам попробую нарисовать кусочек моря.
– То есть резерв для обвода рисунка пока тебе не потребуется?
– Нет, – я покачал головой. – Рисунка не будет. Это слишком сложно для меня!
– Понял. Пиши там, где достанешь, а потом я буду поворачивать тебе раму по мере заполнения ткани рисунком.
Он выдавил на палитру все необходимые для моей работы цвета в зелёных, синих и голубых оттенках и поднёс кисточку ко рту. Я схватил её зубами. Каким же жалким и никчемным я себя чувствовал!
Отец Павел будто прочитал мои мысли. Он положил мне ладонь на спину, коснувшись большим пальцем шеи.
– Ничего-ничего, – его голос звучал по-доброму. – Все будет хорошо. С верой человек легче переносит тяжелые обстоятельства жизни. Давай. Пробуй.
Он отошел к своему столу, чтобы не мешать мне, а я опустил кисточку в раствор с краской и ткнул ткань. Получилось что-то наподобие кляксы. Потянулся за другой краской и опрокинул тубу на пол. От накатившего раздражения выплюнул кисточку и сжал зубы, чтобы не выругаться матом!
– Ой! Это я виноват! – отец Павел вернулся ко мне. – Не убрал тюбик с подставки! Он тут совершенно не был нужен…
Иконописец поднял кисточку и промыл её в раковине, которая была обустроена в углу мастерской. Протер полотенцем и протянул мне.
– Давай, снова пробуй. Все получится!
– Легко вам говорить! У вас вон какие линии ровные получаются!
– Это тридцатилетний стаж работы, парень! – Иконописец засмеялся и принялся протирать пятно краски с пола.
Я снова попробовал рисовать волны. Краска плавно растекалась по ткани, один цвет переходил в другой, образуя бирюзовые волны с белой пеной. И хотя, с одной стороны, было очень неудобно рисовать ртом, с другой, яркие цвета доставляли мне необыкновенную радость и удовольствие. Перед мысленным взором всплывали воспоминания о Средиземном море. Каким я его запомнил. Зелёного с голубыми отблесками. Мне казалось, что я рисовал целую вечность, но за два часа, что были свободны у отца Павла, я смог заполнить лишь небольшой участок двадцать на двадцать сантиметров.
– Неплохой результат для первого раза, – иконописец встал рядом, уперев руки в бока.
– Я могу прийти завтра?
– Конечно! Утром у меня будут занятия в иконописной школе, но после обеда я буду здесь, в мастерской.
После ужина мы с Владимиром пошли читать псалтырь. Солнце уже зашло, и небо стало сиреневым. Кое-где виднелись темно-лиловые облака. По пути Владимир рассказывал, что пока я рисовал, он чистил курятник и собирал яйца, а потом помогал на кухне. Оказавшись в тишине небольшой часовни, послушник снова открыл толстенный фолиант, а я, глядя на чьи-то простреленные черепа и на пустые чернеющие глазницы в них, размышлял над тем, зачем вообще нужна эта жизнь, если всё в конце концов заканчивается вот этим?
***
– Что-то ничего не слышно о твоей сестре, – хмыкнул я. – Она отправила инвест-дек и бизнес-план на рассмотрение?
Мы шли мимо ангара, где хранилось зерно. Владимир завез меня внутрь, остановил коляску возле площадки, огороженной досками. Перегнулся через перила и окунул руку в злаковые, пропустив их сквозь пальцы: золотые искры рассыпались под лучами солнца, что заглядывало сюда через огромные распахнутые деревянные двери. В монастыре только-только закончили молотить овёс, пшеницу и ячмень, и теперь монахи перерабатывали часть урожая в корм для животных и продавали в деревне.