Лузянин
У всякого словца ожидай конца, говаривали деды.
А деды мудрый народ. Они правы; сколько ни пиши про Липяги, а всего не перескажешь. Не перескажешь, хоть изведи на это всю бумагу, какая ни есть во всем мире.
Не перескажешь, не опишешь, ибо невозможно рассказать все про наши Липяги, как невозможно выпить всю воду из Липяговки, так как Липяговка — она частица моря…
Грустно, но ничего не поделаешь; настало время рассказать вам «последнее сказанье». И это «последнее сказанье» будет о Лузянине, так как с этим человеком связана новая эпоха в жизни Липягов.
Случилось это поздней осенью. Осень в тот год стояла слякотная, затяжная. В такую пору село утихомиривается рано. С вечера кое-где еще светятся огоньки, а в полночь темно, глухо в Липягах, даже собаки не лают.
Что уж говорить про Липяги! Осенью и в городе скучно, особенно в таком, как наш Скопин. Городской парк закрыт. Шлакобетонная ротонда в стиле ампир, где летом играют музыканты, заколочена. Дощатая танцплощадка усыпана сухими листьями.
В полночь во всем городе ни огонька, ни звука. Телевизоры погашены. Последний сеанс в кино окончился. Витрины магазинов закрыты ставнями.
Спит городок. Скудно светят фонари на улице Ленина: два-три огонька на всем протяжении ее — от стадиона до вокзала.
И вдруг запоздалый прохожий остановился удивленный: в окнах большого кирпичного дома, что на углу улицы Ленина и Шахтерского проспекта, вовсю пылают яркие люстры.
«Неужели опять?..» — подумал прохожий.
Полуночный свет в окнах этого дома в последние годы стал редкостью. Когда был тут райком, иное дело. Тогда попалили тут свету! Всю ночь напролет горели стосвечовые лампы в люстрах и бра, отделанных бронзой.
Теперь в этом доме производственное управление. Народ тихий, домовитый. Известно, работу их упорядочили, и они, теперь ни дать ни взять как все остальные горожане: рано приходят со службы и рано ложатся спать.
Они и в эту осеннюю ночь не сидели бы допоздна, если бы не приезд Лузянина.
Лузянин большой человек у нас в области. Случись это года три назад, можно было бы не задумываясь сказать, что Лузянин, мол, второй человек в области. А теперь и тут и там их по двое — и в обкоме, и в облисполкоме. Так что не сразу определишь, кто второй, а кто четвертый. Лучше уж, никого не обижая, сказать просто: большой человек.
Вот этот большой человек из области и был причиной того, почему так поздно горел свет в окнах дома, где находится производственное управление.
Лузянин проводил совещание. Начавшееся сразу же после обеда, совещание затянулось. Все собравшиеся в кабинете начальника управления изрядно устали.
И только один Лузянин, казалось, не чувствовал усталости. Грузный, седоволосый, он сидел за столом председателя и терпеливо выслушивал выступавших.
Разговор шел о положении в колхозах и совхозах района. Но Лузянин попросил, чтобы пригласили всех: и аграрников, и промышленников. Хотя и все тут собрались, но совещание было не такое уж многолюдное.
Вот если б такой большой человек из области приехал бы в те старые времена, при райкомах, тогда б тут дым стоял коромыслом! А теперь, после реорганизации, и собирать-то стало некого. Пришли начальники, заведующие отделами, инспектора-организаторы. Человек тридцать из колхозно-совхозного управления, десятка два из парткомов, да какой-нибудь десяток из райисполкомов — вот и все.
Совещание, как я уже сказал, затянулось. Как всегда, к концу кто-то выступал, кто-то переговаривался меж собой.
— До чего ж надоели эти бесконечные разговоры о запущенности деревни! — сказал секретарь промышленного парткома, обращаясь к своему сельскому коллеге, сидевшему рядом. — Не понимаю одного: при чем тут мы? Зачем промышленников-то позвали?
— Не знаю… — лениво отозвался тот и, прежде чем зевнуть, закрыл рот ладонью.
Ему казалось, что зевок его никем не был замечен.
Однако Лузянин заметил. Он взглянул на наручные часы и проговорил удивленно:
— О-о, первый час, товарищи! Пора заканчивать… — Лузянин отставил от себя настольную лампу, слепившую глаза, и поднялся из-за стола. Он поднялся быстро и встал прямо, не сутулясь, снял очки и начал протирать их. И все бывшие тут думали, что Лузянин протирает очки потому, что они запотели. А он делал это для того, чтобы выиграть время и прийти, как говорится, в себя. Никто и не подозревал, какого труда стоило ему вот так уверенно встать из-за стола.