Везли умершего кони,
И были попоны на них,
Как траурные одежды,
Спадавшие до копыт.
И тесной толпою слуги
В черных ливреях шли,
Держа платки носовые
У покрасневших глаз.
Почтеннейшие горожане
Здесь были, за ними вслед
Черных карет парадных
Длинный тянулся хвост.
В процессии похоронной,
За гробом, конечно, шли
Члены высокой палаты,
Но только не весь комплект.
Отсутствовал тот, кто охотно
Фазаны с трюфлями ел:
От несваренья желудка
Он кончил бренную жизнь.
ЮДОЛЬ СКОРБИ
Сквозь щели свищет ветер ночной,
И на чердачном ложе
Обнявшись двое несчастных лежат, —
Бледны, на скелеты похожи.
И он, бедняга, говорит:
«Меня обними, как умеешь,
Губами впейся в губы мои, —
Меня собой согреешь».
Она, бедняжка, говорит:
«В твоих глазах — забвенье
От голода, холода, от нищеты,
От всего земного мученья».
Всю ночь целовались, рыдали всю ночь,
До стонов сжимали пальцы,
Смеялись и даже запели потом…
И вдруг затихли страдальцы.
А утром комиссар пришел
И лекарь с ним. Пощупав
Их пульсы, подтвердил он смерть
Уже посиневших трупов.
«Погода суровая, — он объяснил, —
И голодное истощенье
Вызвали смерть. Ускорить ее
Они могли, без сомненья».
«При сильных морозах, — добавил он, —
Потапливать надо в спальне,
Теплей укрываться». Рекомендовал
Питаться он нормальней.
ДОБРОДЕТЕЛЬНЫЙ ПЕС
Жил некий пудель, и не врут,
Что он по праву звался Брут.
Воспитан, честен и умен.
Во всей округе прославился он,
Как образец добродетели, как
Скромнейший пес среди собак.
О нем говорили: «Тот пес чернокудрый
Четвероногий Натан Премудрый
Воистину, собачий брильянт!
Какая душа! Какой талант!
Как честен, как предан!..» Нет, не случаен
Тот отзыв: его посылал хозяин
В мясную даже! И честный пес
Домой в зубах корзину нес,
А в ней не только говяжье, но и
Баранье мясо и даже свиное.
Как лакомо пахло сало! Но Брута
Не трогало это вовсе будто:
Спокойно и гордо, как стоик хороший,
Он шел домой с драгоценною ношей.
Но ведь и собаки — тоже всяки:
Есть и у них шантрапа, забияки,
Как и у нас, — дворняжки эти,
Завистники, лодыри, сукины дети
Которым чужды радости духа,
Цель жизни коих — сытое брюхо.
И злоумыслили те прохвосты
На Брута, который честно и просто,
С корзиною в зубах — с пути
Морали и не думал сойти…
И раз, когда к себе домой
Из лавки мясной шел пудель мой,
Вся эта шваль в одно мгновенье
На Брута свершила нападенье.
Набросились все на корзину с мясом,
Вкуснейшие ломти — наземь тем часом,
Прожорливо-жадно горят взоры,
Добыча — в зубах у голодной своры.
Сперва философски-спокойно Брут
Все наблюдал, как собратья жрут;
Однако, видя, что канальи
Мясо почти уже все доконали, —
Он принял участье в обеде — уплел
И сам он жирный бараний мосол.
Мораль
«И ты, мой Брут, и ты тоже жрешь?!»
Иных моралистов тут бросит в дрожь.
Да, есть соблазн в дурном примере!
Ах, все живое — люди, звери —
Не столь уж совершенно: вот —
Пес добродетельный, а жрет!
ЛОШАДЬ И ОСЕЛ
По рельсам, как молния, поезд летел,
Пыхтя и лязгая грозно.
Как черный вымпел, над мачтой-трубой
Реял дым паровозный.
Состав пробегал мимо фермы одной,
Где белый и длинношеий
Мерин глазел; а рядом стоял
Осел, уплетая репеи.
И долго поезду вслед глядел
Застывшим взглядом мерин;
Вздыхая и весь дрожа, он сказал:
«Я так потрясен, я растерян!
И если бы, по природе своей,
Я мерином белым не был,
От этого ужаса я бы теперь
Весь поседел, о небо!