Но и там,
В темноте,
Золотой и крылатый, как птица,
Он покоя не знал —
Он летел, разрывая кольцо.
Он в блокадную ночь
Так сумел ленинградцу присниться,
Словно глянул боец
Лучезарной победе в лицо…
По граненой игле,
Вознесенной мечтою Захарова,
Ты сегодня опять
Поднялась на заре в небеса.
Сброшен серый чехол!..
Вновь над нами, из золота ярого,
Расправляет кораблик
Литые свои паруса!
1945
ФОТОГРАФ
В ложбине, где танков чернеют скелеты,
Убило фотографа нашей газеты.
Мы звали его по-гражданскому: Яшей.
Он первая жертва в редакции нашей.
Бойцы принесли его, сдали нам «лейку»,
И сумку, и пленки засвеченной змейку.
Но, кроме бойцами загубленной пленки,
Нашли мы другую у Яши в котомке…
А Яша, мечтавший вернуться к обеду,
Любивший газету, друзей и беседу,
Когда, вдохновенно по карте постукав,
Теснил он фашистов быстрее, чем Жуков,—
Теперь в гимнастерке своей неизменной
Лежал нелюдимый, бесстрастный,
надменный…
Мы Яшу пойдем хоронить на рассвете,
О нем некролог поместим мы в газете.
Мы в ней напечатаем Яшино фото:
Пусть помнит о Яше родная пехота!..
Но рылись мы в Яшином каждом кармане,
В планшете его и в его чемодане,
Увы! Своего не имел он портрета.
Без Яшиной карточки выйдет газета.
черный рулончик отщелканной пленки,
Что вынули мы у него из котомки,
О нем мы, признаться, сперва позабыли,
Потом спохватились, нашли, проявили.
И снова идут на страницах газеты
Армейских героев лихие портреты:
Разведчик в пятнистом тигровом халате,
Стрелок, чья рука на стальном автомате,
И повар, что важно колдует над кашей,
И снайпер, чья грудь колесом перед Яшей.
Пусть, Яша, они на тебя не похожи.
Ведь, если подумать поглубже, построже,—
Газета твои помещает портреты,
О, скромный фотограф армейской газеты!
1945
«Я вас хочу предостеречь…»
Я вас хочу предостеречь
От громких слов, от пышных встреч —
Солдатам этого не надо.
Они поймут без слов, со взгляда:
Снимать ли им котомку с плеч.
1945
1946–1956
ПОГИБШЕМУ ДРУГУ
Прости меня за то, что я живу.
Я тоже мог остаться в этом рву.
Я тоже был от смерти на вершок.
Тому свидетель — рваный мой мешок.
Прости меня за то, что я хожу.
Прости меня за то, что я гляжу.
За то, что ты лежишь, а я дышу,
Я у тебя прощения прошу…
О дружбе тысяч говорим мы вслух,
Но в дружбе тысяч есть и дружба двух.
Не мудрено, что в горький тот денек
И среди тысяч был я одинок.
Тайком я снял с твоей винтовки штык,
К моей винтовке он уже привык.
И верю я, что там, в далеком рву,
Меня простят за то, что я живу.
1946
«Вот карточка…»
Вот карточка. На ней мы сняты вместе.
Нас четверо. Троих уж нынче нет…
Еще не вторглось в карточку известье
О том, что взвихрен, взорван белый свет.
Еще наш город давней той порою
На ней хранит покой и красоту.
Еще стоят, смеются эти трое,
Дурачатся на Троицком мосту…
Ну что ж, ты жив! Но ты себя не мучай.
Ты за собой не ведаешь вины.
Ты знаешь сам, что это только случай.
Слепая арифметика войны.
Но как смириться с тем, что где-то в Бресте,
Или в Смоленске, или где-нибудь
Перед войной снимались люди вместе —
И некому на карточку взглянуть?