Гусь неожиданно улыбнулся. Он потянулся к приёмнику и переключил частоту. Из динамика полилась та же мелодия, что и несколько минут назад — "Наутилус", но теперь громче, чётче.
- Они сказали: «Найдите разницу». А разница в том, что наш мир — единственный, где отец не до конца заменён. Его настоящая личность всё ещё здесь, просто спит. И если параллельные «мы» посылают эту песню — может быть она ключ?
Лись завертела регулятор громкости. Музыка нарастала, заполняя комнату. Песня достигла кульминации.
Лись почувствовала, как музыка буквально входит в нее, вибрируя в грудной клетке. Она крутанула регулятор громкости, и комната наполнилась звуками до боли знакомой песни. В ушах зазвенело, а в глазах поплыли темные пятна.
— Выключи, — Иван Семенович схватился за уши. Его голос казался далеким, хотя он стоял в полуметре, — мы не понимаем последствий! Резонансного механизма между реальностями…
Лись повернулась к прибору, но ее пальцы вдруг стали чужими, непослушными. Она увидела, как стена за дедом дрогнула, будто превращаясь в водную гладь. Сквозь нее проступали очертания другой кухни - такой же, но не совсем. Там у приемника стояли две фигуры. Одна из них подняла голову...
Гусь увидел свои собственные глаза, полные животного ужаса. Но самое страшное было в другом - второй силуэт, который должен был быть Лись, отсутствовал. На его месте было лишь размытое пятно.
И мир взорвался белым светом.
- Он смотрел не на меня, — Гусь медленно поднялся с пола, отряхивая руки. Комната снова была целой, передатчик дымился будто что-то внутри сгорело.
Лись, бледная, мотала головой, словно пыталась сориентироваться в пространстве.
- Он смотрел сквозь тебя. На нее, — прошептал Иван Семёнович. Он первый заметил: стена, сквозь которую мерещился другой мир, теперь была обычной. А ещё... Гусь вдруг осознал, что в комнате слишком тихо.
- Радио, — он ткнул пальцем в настенный приёмник, — оно выключено?
- Нет, — дед провел рукой по корпусу. — Оно работает. Но песни больше нет.
- Нам повезло, — вдруг засмеялась Лись, но смех ее прозвучал странно, словно чужой. — Мы выбрали правильную ненормальность.
- И стерли песню, — Гусь невесело усмехнулся. – Но это не все. Почему в том мире на кухне было двое? Где другая, зеркальная Лись?
Он понял, что вызвало ужас отраженного двойника – Лиза Звездная, гениальная изобретательница, рыжая заноза и самая невероятная девушка на свете – либо никогда не существовала в параллельной реальности, либо исчезла там, чтобы перенестись сюда. И второе было значительно вероятнее, ведь перед слиянием в передатчике звучал смех той, другой Лись.
- Как ты? – Гусь вгляделся в знакомое веснушчатое лицо, в зеленые глаза, непослушные волосы, цвета ветреного заката.
- Жива, бодра и хочу есть! – усмехнулась Лись, подмигивая, — у нас еще остался тот шоколад с острым перцем?
Сёма вздохнул и посмотрел на деда. Но Иван Семенович лишь печально покачал головой.
*
Гусь стоял у окна, наблюдая, как Лись набирает номер. Он слышал, как её голос звучит неестественно мягко, покладисто — не так, как обычно. Она говорила с матерью, словно между ними никогда не было напряжения, ссор и приказов, не было ссылки к тетке в деревню и синяков на запястьях:
- Да, мам, я приеду... Да, на первом автобусе. Нет, всё хорошо. Мы занимались алгеброй и практической физикой, — её слова были лёгкими, почти беззаботными, но в них не было той привычной остроты, того вызова, который Лись всегда бросала миру.
Когда она положила трубку, Гусь медленно подошёл к ней.
- Лись... — начал он, не зная, как продолжить.
- Что? — она улыбнулась, но в зеленых глазах не было золотых искр.
- Ты... ты ведь помнишь, как мы вчера сидели на крыше? — осторожно спросил он.
- Конечно! — она рассмеялась. Но что-то было не так.
Его Лись добавила бы ухмылку и подколола вроде: «А сам-то помнишь, как утащил у меня плед?»
Гусь почувствовал, как по спине пробежал холодок.
- Гусь? — Лись коснулась его руки. — Ты в порядке?
Он медленно кивнул:
- Ты не чувствуешь себя... иначе?
Лись нахмурилась, что тоже было для нее необычно:
- О чём ты? Я в порядке. Просто решила, что пора помириться с мамой. Так сказать, зарыть паяльник войны, — и рассмеялась привычным, заразительным смехом.
Гусь улыбнулся, но что-то в этой улыбке было чужим. Он не мог отделаться от ощущения, что смотрит на отражение в кривом зеркале — всё вроде тоже, но едва уловимо искажено.