- Сём, ты ничего не хочешь мне сказать?
Гусь почувствовал, как сердце заколотилось быстрее – с их первой встречи она ни разу не называла его по имени. Точнее нет, сегодня вечером на крыльце за миг до их поцелуя, но то было совсем другое.
Он должен был признаться – ведь между ними не было тайн. Или теперь были?
- Я... — начал он, но страх сковал язык.
Лись повернулась, и взгляд ее был совсем чужим — более спокойным, более взрослым:
- Ты думаешь, что я не та, да? — прошептала она.
Гусь сглотнул:
- Ты позвонила матери. Сказала, что приедешь. Но еще час назад так бы не сделала.
Лись на мгновение задумалась, затем кивнула:
- Да. Ты прав.
Гусь сжал кулаки:
- Где она? Где моя Лись?
- Она здесь, — Лиза Звездная взяла его ладонь и прижала к груди,— и здесь, – постучала себя пальцем по лбу.
- Теперь мы едины.
12. Где твои крылья?
Гусь не сомкнул глаз всю ночь. Сидел на кухне, перебирал отцовские записи, мысленно проверял каждый вариант, каждый возможный сценарий. Лись спала на диване, укрывшись его худи, но даже в этом было что-то чуждое. Настоящая Лиза Звездная никогда бы не уснула, пока проблема не решена. Она бы пила кофе литрами, чертила схемы на салфетках, бросала в него обертками от шоколада — вместе с ним плечом к плечу искала бы разгадку, смеялась, злилась, подтрунивала, но не сдавалась. А эта... просто свернулась калачиком и легла спать, потому что рано вставать на автобус.
Перед рассветом она уехала, даже не обняв на прощание. Гусь стоял у окна, глядя, как утренний туман уступает лучам рассвета. Где-то там, за слоем облаков их сигнал летел сквозь космос, неся с собой частичку того мира, который они уже начали терять.
— Разберём передатчик, — бухнулся на стул Иван Семёнович, — пока вы не натворили новых дел.
Гусь молча развернул перед дедом схему:
— Мы сделаем новый. Компактный, чтобы я мог забрать его в город. Я должен переписать их обратно.
Дед хмыкнул, точно собирался что-то возразить, но глянул в упрямое лицо внука, махнул рукой и потянулся за очками. К обеду на кухне всё гудело, пахло озоновыми разрядами и, кажется, даже слегка искрило. Мобильный зазвонил, когда они тестировали частоты.
— Она выбросила всё, — голос Лис на другом конце был сдавленным, будто она с минуту назад плакала, — пока я была в ссылке. Все мои записи, схемы, детали...
Гусь замер, глядя на уменьшенную копию передатчика.
— Всё?
— Всё, — хрипло подтвердила Лись, — как будто пыталась стереть меня.
И тут его осенило.
- Не стереть. Переписать, — глухо прошептал Гусь. В параллельном мире Лись исчезла. А её следы в нашем начали растворяться.
— Слушай, — он сжал трубку так, что пальцы побелели, — Лись, мы собрали миниатюрный передатчик для связи с Anserом.
Тишина.
— Каким Anserом?
Гусь медленно опустился на стул. Его Лись забывала себя. А значит, времени почти не осталось.
- Тем, что запустили в стратосферу на старом метеозонде, — сказал он скорее для себя, чем для нее. Словно произнесенные вслух слова могли помочь сохранить ускользающее.
-Не помню, чтобы мы давали ему имя, — равнодушно ответила трубка, и сигнал прервался.
— Еду в Москву. Сейчас! – Сёма вскочил, опрокидывая стул. Иван Семёнович не стал спорить, лишь швырнул ему связку ключей:
— Гараж отца. На Хорошовке. Там его старые вещи. Нынешний Александр Иванович туда не суется, вероятно ностальгия переписанным несвойственна.
Гусь уже хватал куртку, когда дед добавил:
— И Сёма...
— Что?
— Если они перепишут и тебя...
— Плевать! Я не брошу ее… их, — Гусь захлопнул дверь.
*
Автобус и «Ласточка» до Москвы заняли вечность. Гусь щёлкал ручкой, считал секунды, кусал губы — всё, лишь бы не думать о том, как Лись забывает все, даже их Anser.
Гараж на Хорошовке оказался крошечным, заваленным ящиками с надписями «хрупкое» и «не кантовать». Пахло маслом, пылью и чем-то горьким — будто здесь годами копилось разочарование. В углу лежала гитара — та самая, на которой настоящий не переписанный отец любил играть, а мама смеялась и подпевала. Гусь взял инструмент дрожащими руками. Он не тяготел к музыке, хотя школьная музичка, как-то сказала: «У вас, Гусаров, почти идеальный слух».
Старая гитара неловко легла в руки, струны хрипло дрогнули под неумелыми пальцами, но мелодия въелась в память намертво. Аккорды звучали фальшиво, да и Гусь не был уверен, что вообще это стихийное прижимание пальцами струн имеет к аккордам хоть какое-то отношения, но он не останавливался. Мелодия въелась в память намертво — он слышал её в детстве, сквозь тонкие стены, когда родители ещё любили друг друга.