Гусь кивнул:
- Что отчасти можно использовать для доказательства внеземного происхождения человеческой цивилизации.
- Не отвлекайся, а слушай. Я, а точнее, ты из параллельного мира нашел способ починить разлом. Чем чаще вы будете подключаться к общей для миров частоте, тем глубже будет взаимное проникновение и слияние. Следом за твоим отцом, Лизой и мной потянутся другие…
- А ты, ты тоже поселишься у меня в мозгу? — прозвучало с нескрываемым ужасом, но двойник рассмеялся:
- Нет. Меня все устраивает в моей реальности. В отличие от отца и от нее…
Теперь в голосе другого Гуся была откровенная боль.
- Выходит, они сами выбрали мой мир?
- Выходит. Лись, наверно, позавидовала твоей. А Александр Гусаров, — Сема заметил, как другой он нарочно избежал слова «отец». - Наверно его тоже что-то не устраивало в нашем мире, в его жизни или во мне…
- Нет! Он пытался вернуться. Несколько лет проводил эксперименты, но… — теперь Гусь понимал это наверняка, — одного желания мало. Нужен проводник между мирами, кто-то, кто укажет путь и одновременно удержит.
- Как свет в конце тоннеля и фиксирующая привязь, — сделал вывод зеркальный Сёма.
- Да, как якорь и маяк. Как я пришел за Лись.
Другой Гусь улыбнулся:
- Ты не учел одного. Для путешествия между Зеркалами мало принадлежать одному миру. Надо впустить в себя всех. – параллельный он подошел вплотную, хоть и не совершил ни одного шага – просто оказался так близко, как отражение, когда упираешься лбом в зеркало и картинка расплывается, мутнеет от оседающего на амальгаме дыхания.
Эхо других миров зазвучало в ушах, опутывая их голосами близких, событиями, которых никогда не было, и которые где-то произошли. Смеялась и плакала Лись, шутил и ругался отец, Настя Щегол целовала и надменно отворачивалась, печальная мама стояла у окна, а непоседа-Артем требовал мороженого. Голоса сливались в белый шум, а картинки расплывались, растворяясь в едином ничто. Гусь уже не мог разобрать слов и различить лиц. Зато он понял: чтобы спасти Лизу, нужно не просто ее вернуть, а принять все вариативности реальности и выбрать одну – свою.
— Принять всё, — прошептал он и сознательно отпустил контроль.
Пустота взорвалась белым светом, стирая границы между отражением и отраженным, разбивая зеркала.
А затем зазвучала музыка, и губы сами собой подобрали к ней слова. «Где твои крылья, которые нравились мне…» — пел Гусь, и в окружающем свете постепенно проступали очертания предметов. Школьная парта. Учебник на углу стола, тетрадь по физике под рукой, клен за окном с почти облетевшей листвой и рыжая девчонка в растянутом свитере со звездами рядом.
- Ты лиса, а я гусь, — улыбнулся он, вспоминая их первый разговор.
- Эй, ты украл мою реплику! — она рассмеялась с шутливым возмущением, а его сердце забилось чаще. Среди тысяч миров и мириадов звезд – этот смех был его путеводной нитью.
- Я пришел за тобой, Лись, — сказал, а рыжие волосы недоуменно встряхнулись, обжигая щеку случайным касанием.
- Сёма, ты что творишь?! – где-то за спиной вскрикнула Настя Щегол.
- Восстанавливаю единственно правильный ход вещей, — серьезно ответил Гусь, а затем наклонился к Звездной и поцеловал. На глазах всего класса, не разбираясь, кто они друг для друга в этой вероятности. Зная наверняка, где бы ни были Лись и Гусь – они всегда на одной частоте.
В тот вечер радиолюбители по всему миру ловили странный сигнал на 144.800 МГц — один-единственный звук: Смех. Двойной. Идеально синхронный.
22. Вспомнить все
Они не виделись неделю. Гусь только один раз заходил в гараж, откуда Виктор Звездный уже вывез все оборудование. Остался только стеллаж у стены со всяким хламом и настроенное на «Маяк» старое радио.
Anser молчал. Отец настоятельно запретил продолжать эксперимент с миром «Зеркала», а профессор Шевцов пообещал поспособствовать с получением гранта для изучения феномена отражения параллельных реальностей. Дело за малым – поступить в МАИ. До первого экзамена было меньше недели, а из головы отличника Гусарова словно стерли все формулы и знания, оставив одну мысль – Лись.
Он помнил рев приборов и нестерпимый свет, помнил, как сорвал наушники, в которых все еще звучали «Крылья», и кинулся к ней, открывшей глаза на больничной койке, недоумевающей – неужели получилось? Получилось. Сёма и сейчас не до конца верил, что вернулся – этот мир был родным. Точнее постепенно им становился вновь. Неделю он жил в непрерывном дежавю. Запахи, вкус еды, слова мамы, гримасы Артема и даже дребезжание лифта – все это было одновременно новым и хорошо забытым старым.