- Да. Но именно этот парадокс истончил границу и позволил нам вернуться, — Гусь не отрывал взгляда от растерянного, задумчивого лица.
- Выходит, теперь проникновение и слияние миров – необратимо? Вопрос времени, когда каждый из нас столкнется с зеркальным двойником и победит или будет побежден.
- Нет. Мы нашли способ. Он в том, чтобы не бороться с самим собой, а принять. Все версии, все грани, все зло и ошибки, все достижения и провалы, всю боль. И всю любовь. Принять всех себя, как единую и неделимую сущность.
- Философски, но антинаучно, — Александр Гусаров скрестил руки на груди, а Сёма просто улыбнулся.
- Пап, если ты действительно все помнишь, скажи – почему ты нарисовал в своих черновиках созвездие Лисички?
Отец закрыл глаза. Покачал головой. Отвернулся. А когда вновь взглянул на сына, это был уже другой человек – проступивший из прошлого десятилетия молодой ученый, верящий, что открытия изменят жизнь к лучшему, и еще не разучившийся смеяться.
- Я ее услышал. Девушку, читающую смешные романтические стихи. Подумал, что случайно настроился на неверную частоту, сбился в расчетах.
- Стихи? – Гусь подался вперед. – Ты их помнишь?
- Смутно. Что-то про орбиту-любовь и спутники. Вроде «там, где Большая Медведица хвостом махнёт в пустоту, Лисичка в наушниках шепнет «Гусь, я тебя найду»…
- Это наш стих, с Ломоносова…
- Да? Мне тогда показалось это забавным и почему-то важным. Увидел твой рисунок в тетради, и рука сама собой дополнила его созвездием. Словно…
- Словно кто-то подал тебе знак через время и пространство. – Закончил Гусь за отца. – Пап, я знаю, что ты не веришь, но просто – послушай.
Он протянул наушники, настроенные на прием.
- Мы не будем ничего передавать. Не будем пытаться связаться с Зеркалом. Но попробуем установить связь с тем, кем ты был.
Александр Гусаров не торопился взять наушники из рук сына. Он словно раздумывал о чем-то, глядя прямо перед собой в пустоту.
- Семён, если ты правда провел там несколько месяцев, скажи мне… — было видно, что последующие слова дались ему с трудом, — как она? Как твоя мама, моя Лена живет без меня?
Первым порывом было ответить «Хорошо». Гусь вспомнил отчима – жизнерадостного, успешного, способного простой шуткой вызвать улыбку всех собравшихся. Вспомнил, как та, зеркальная Елена Павловна, улыбалась мужу и смеялась в его объятиях. Она пережила утрату и смогла выстроить новую жизнь. Счастливую жизнь, в которой не было Александра Гусарова и младшего сына, Артемки. Но еще он видел, как в ноябре на кладбище, куда они вдвоем приехали почтить память умершего восемь лет назад отца и мужа, слезы на щеках матери смешивались с дождем, а пальцы, сжимавшие ладонь Гуся, дрожали от горя и холода.
- Она помнит и скучает. Но живет дальше.
На миг показалось, что глаза Александра влажно блеснули, но в следующую секунду мужчина взял себя в руки.
- Спасибо, сын. – Гусаров старший надел наушники, в которых уже звучала знакомая песня, а вскоре начал тихонько подпевать.
Гусь улыбнулся.
- Доволен, гений? – усмехнулся отец, через десять минут прерывая трансляцию и оглядывая гараж с каким-то новым, или давно забытым ироничным прищуром.
— Это только начало.
- Надеюсь, у тебя есть ещё кассеты. Потому что я не переживу, если придётся прослушать весь древний рок в неумелой аранжировке гитариста-любителя. Большая удача для мира музыки, что я предпочел ей физику.
*
Вечером того же дня Александр Иванович стоял у окна, сжимая в руках ту самую кассету. За стеклом лил холодный весенний дождь, но он не видел ни капель на стекле, ни огней Москвы. Он слышал только эхо собственного голоса двадцатилетней давности — того парня, который писал песни, собирал антенны на крышах и бегал за Леной с гитарой под дождём. Тот парень казался ему сейчас абсолютно чужим.
— Пап?
Гусь замер в дверях, держа за руку Артёма. Младший сын подозрительно разглядывал отца, точно чувствовал невидимые глазом перемены.
— Все в порядке?
Александр Иванович медленно обернулся. Его взгляд скользнул по сыновьям, задержался на фотографии на комоде — там, где Лена смеялась, обняв мужа за плечи.
— Да, — сказал он тихо. — Просто странно. Я не помню, когда в последний раз пел.
Артём вдруг вырвался и подбежал к отцу:
— Папа, а правда, что ты раньше играл на гитаре? Можно я послушаю?
Он тянул руки к кассете. Александр Иванович замер, будто боялся раздавить хрупкий предмет.
— Ты бы хотел это услышать? Там старье, да и певец из меня тот еще… — отец неуверенно присел перед сыном.