— Живы, — ответил он тихо. — И даже влюбились, представляешь?
- Вашему миру повезло, — рассмеялся голос. - Ладно, мне пора — тут уфологи с экскурсией подлетели, опять будут контакт устанавливать. Им бы знать, то что мы, да, старина?! Будем?
Иван Семенович поднял кружку, звякнул ею по корпусу приемника.
— За науку.
Где-то в бесконечности два Ивана Семеновича чокнулись через пространство и время. Эфир захлебнулся помехами, голос пропал. Дед еще минуту сидел, прислушиваясь к тишине, потом достал из кармана потрепанную фотографию: молодой он, жена, и между ними маленький Сашка, их сын, который потом станет отцом Гуся.
- Вот бы найти мир, где нам повезло, Аня… — палец с обломанным ногтем нежно обвел контуры женской фигуры. А затем Иван Семенович поднялся кряхтя.
– А что я, собственно, теряю? – спросил старик, подмигнул звездному небу и отправился в сарай, где в ящике хранились переделанный передатчик — тот самый, который когда-то ловил голоса из «Зеркала».
*
Старик стоял посреди сарая, где пахло паяльной канифолью и старыми книгами. Лунный свет, пробиваясь сквозь щели досок, рисовал на полу причудливые узоры, будто карту неизведанных созвездий. В углу под слоем пыли лежал тот самый ящик — деревянный, с выцветшей надписью «Инструменты», где на самом деле хранилось куда более ценное.
«А что я, собственно, теряю?» — повторил он про себя, смахнув паутину с крышки. Пальцы, покрытые шрамами от ожогов и порезов, дрожали, когда он доставал передатчик. Прибор был весь в царапинах, с прикрученной скотчем ручкой настройки, но дед держал его как святыню — последний мост в те миры, где все могло быть иначе.
Скрипя половицами, он вернулся на крыльцо. Ночь была на редкость тихой — даже сверчки притихли, будто затаив дыхание. Дед подключил аппарат к аккумулятору, и лампы медленно разгорелись оранжевым светом, отбрасывая тени на его морщинистое лицо.
- Ну-ка, давай найдем тот мир, тот единственный... — он повернул ручку, и эфир ожил треском и шумами. Пальцы, помнящие каждую частоту, сами нашли нужную настройку.
- Эх, Анюта, нам ли быть в печали… — пробормотал он давно забытую присказку. Как вдруг – приемник отозвался тихим, теплым голосом:
— Ваня? Это... ты?
Сердце старика сжалось так сильно, что он инстинктивно схватился за грудь. Этот голос... Он слышал его последний раз тридцать лет назад в больничной палате.
— Ну здравствуй, ненаглядная, — прохрипел, и кружка с «ракетным топливом» задрожала в руке, расплескивая капли на потертые штаны.
Эфир рассмеялся — тем самым смехом, что когда-то наполнял их дом теплом и жизнью, а его душу безграничной любовью:
— Я тут радиорубку в саду устроила. Помнишь наш старый дуб? Теперь на нем антенна, а под ним беседка. Люблю по вечерам посидеть, помечтать вспоминая. Ты же знаешь, как я любила твои байки про космос?
Дед закрыл глаза, представляя ее — седые волосы, собранные в небрежный пучок, домашнее платье с пятном от малинового варенья, тапочки на босую ногу…
— Я просто красиво врал, чтобы тебя повеселить, — выдавил он, чувствуя, как по щеке скатывается слеза, а перед глазами мутнеет совсем не от выпитого.
— Как всегда. — В ее голосе звенела улыбка, внезапно обернувшаяся тихим серьезным вопросом: — Ты там... не один?
Иван Семенович посмотрел на темное окно кухни, вспомнил, как еще утром Гусь и его рыжая подруга гомонили, подшучивая над стариком и собираясь на учебу. Улыбнулся, погладив обновленные перила крыльца, сделанные в прошлом месяце сыном, и сморгнул слезу умиления, заметив маленькую ракету из пластилина, оставленную под навесом беседки непоседой Артемом. Провел пальцем по пожелтевшей фотографии, где они с Аней еще молоды и вместе, а между ними — маленький Сашка.
— Есть рыжая лиса-хулиганка и влюбленный в нее внук, который умнее меня. Есть мелкий сорванец, который еще задаст жару этому миру. И у нашего Саши все хорошо. Как ты и хотела.
Тишина в эфире длилась так долго, что он уже подумал: потерял связь. Но потом раздалось едва слышное:
— Значит, хоть в одном мире у нас сложилось...
Он представил, как в том далеком мире седая женщина в видавших лучшие дни наушниках прижимает к груди ладони, а по ее щекам текут такие же слезы.
— Аня... — начал он, но передатчик вдруг захрипел, помехи поползли по частоте. — Нет-нет, подожди!
Но связь рвалась. Последнее, что он услышал — легкий поцелуй, переданный через статику, и шепот:
— Я рада за тебя, радист...
Эфир захлебнулся белым шумом. Дед сидел, сжимая в руках фотографию, а в ночном небе над Рыбинском медленно плыли облака. Где-то в параллельном мире под старым дубом женщина выключила приемник и улыбнулась сквозь слезы. В саду трещали сверчки, и было так похоже на тот вечер, когда они молодыми сидели здесь, мечтая о звездах. А радио на частоте 144.800 мГц во всех мирах передало в эфир обрывки стиха: