Прямо мне на встречу идёт Баба! Именно так, с большой буквы. Ростом под два метра и такой же ширины. Эх, есть женщины в русских селеньях, их бабами нежно зовут, слона на ходу остановят и хобот ему оторвут.
Эта самая тётка прёт через толпу, как ледокол «Арктика», с таким зверским выражением лица, что прохожие, увидевшие его, икают и резво отскакивают в сторону.
А за собой эта тётка тащит паренька лет пятнадцати. Причём тащит не за руку, а на… поводке! Не поняла? Тут что, работорговля разрешена?
— Красавица! Купи дитёнка! — это она до меня добралась. Еле сдержала истеричное хихиканье. Красавица? Это насколько же слепой надо быть, чтобы меня в нынешнем состоянии так назвать? Или мальчишка ей так надоел, и она уже отчаялась его продать?
— Уважаемая, я детьми не торгую. Это на самочувствии плохо сказывается, — проникновенно, как душевнобольной объясняю ей.
— Почему? — ой, как натурально изумляется. Глаза навыкате, брови сливаются с шевелюрой и столько недоумения в коровьем взгляде.
— Побьют, — фыркаю я и пытаюсь обойти матрону по дуге. Угу, проще Эверест обогнуть.
— Да не, тут все свои, не побьют, — смеётся она и хватает меня за руку. — Купи, хороший служка будет.
Р-р-р. Я устала, хочу кушать и спать! А ещё в ванную! А вместо этого вынуждена торчать посреди улицы и выслушивать всякий бред.
— С-с-сколько? — шиплю так, что королевская кобра удавится от зависти собственным хвостом.
— Недорого, красавица, золотой за ручку, золотой за ножку… итого пять золотых.
Вот ведь, Ырдова дочь! Какая занимательная арифметика! Пять золотых за человека? Ну, милая, считай, что ты сама напросилась.
— Левую ногу заверните, пожалуйста, — лицо «кирпичом» и главное не смеяться, наблюдая за тем, как меняется её физиономия. Не смеяться, я сказала!
В толпе, образовавшейся вокруг нас, послышались одобрительные возгласы и свист. Сразу видно, что «тут все свои» — хоть бить и не будут, но эту Бабу здесь не любят.
— Хотя нет. Я передумала, — этот гибрид слона и носорога облегчённо вздохнула и попыталась выдавить из себя улыбку. — Лучше, правую.
Так и не оформившаяся до конца улыбка, плавно перетекла в оскал.
— Шутить изволите, сударыня?
— Нет, госпожа, как можно?! Просто давайте рассуждать логически. Мальчишка худенький, я бы даже сказала дохленький: ручки дрожат, ножки подгибаются, кто даст гарантию, что он не помрёт через пару дней? Да и пяти золотых мне жаль. За один золотой заберу, не больше.
— Сударыня! Вы меня разорите! Этот пострел стоит в десять раз больше! — очень натурально возмущается рабовладелица. Толпа притихла, все ждут хлеба и зрелищ. А я что? Мне мальчика жалко…
— Один золотой, и я молчу о Вашем бизнесе, когда буду на аудиенции у короля, — главное, не показать, что я блефую. Иначе и меня, и мальчишку ждут неприятности. Демонстративно стянув с шеи Ленту, шепнула заклинание, открывающее пятое измерение.
— Deprehensio. Один золотой.
Цепь засветилась приятным зеленоватым светом, который постепенно усиливался. Когда смотреть на Ленту стало больно глазам, она плюнула искоркой мне на руку и потухла. Искорка светилась ещё несколько секунд, а потом превратилась в золотую монетку.
Отведя взгляд от этого действия, я наткнулась на лицо Бабы, выражающее смесь ужаса и восхищения.
— Госпожа, что же Вы не сказали, что Вы магичка?
— А это что-то меняет?
— Конечно, госпожа, — залебезила тётка. — Для магов — скидки! Я уступлю Вам мальчишку за два золотых и пятьдесят серебрушек.
— Один золотой, — продолжаю настаивать я. — А также молчание о вашем промысле и, так и быть, Вы сохраните свой нынешний облик.
— Г-г-госпожа?
— Нет, если хотите, то я Вас превращу в мышку или в жабу. Один мой коллега недавно жаловался, что ингредиентов достойного качества, нынче днём с огнём не сыщешь, — рабовладелица отпрянула от меня, как от прокажённой. А я что? Я ничего, так, мимо проходила…
— Нет-нет, госпожа, я согласна на один золотой, — ответила она и выхватила из моей руки монетку, сунув вместо неё веревку-поводок.
Толпа, заметно разросшаяся за время нашего с тёткой разговора, радостно загудела и захлопала. Но меня это мало тревожило. Растолкав зевак локтями, я продолжила шествие, прерванное бесцеремонной Бабой.