Мальчишкой я приставал к деду с вопросом: «Деда, расскажи, ты много фашистов на войне убил?» Дед всегда отмахивался. Однажды, когда я уже был студентом, мы остались с дедом наедине и я задал тот же вопрос. В ответ услышал такую историю:
«Подразделение, которым я командовал, получило очередное разведзадание. Выехали мы его выполнять на танке и двух мотоциклах. И, уже находясь на вражеской территории, мои бойцы заприметили мотоцикл, на котором ехали двое немцев. Как оказалось, это был мотоцикл фельдъегерской связи. Мы догнали его и сбили танком с дороги. Один немец погиб сразу, а второму ударом танка сильно повредило ноги. Его кое-как перевязали и допросили. Забрали все карты и документы. Так как выполнение задания было в самом разгаре, брать тяжелораненого немца с собой не было никакой возможности. И оставлять его живым было нельзя. Я, как командир, принял решение немца расстрелять. А тот как почувствовал: залопотал, заверещал что-то, заплакал, стал показывать ребятам фотографии жены и детей, кататься по земле, обнимать и целовать сапоги всем подряд… Мои оттащили мотоцикл с убитым немцем подальше от дороги в лес. И этого, раненого немца, тоже. Посадили, прислонив спиной к дереву. А он уже в истерике бьется. Я смотрю на своих ребят, а они все глаза отводят. Никто не хочет немца расстреливать… Ну что делать, оставлять живым нельзя. Беру у убитого автомат, передергиваю затвор и даю короткую очередь в сидящего немца. Практически в упор. Он валится на бок и начинает орать во весь голос. Я еще очередь. А он все не умирает, только голосит и визжит все громче и громче. Я нажимаю на спуск и отпускаю только тогда, когда всю обойму в немца высадил. Только тогда он затих окончательно…»
— Веришь, сынок — говорит мне дед, а он меня всегда сынком называл, — вот закрою глаза и вижу перед собой этого немца, как будто это только что случилось, а уж сколько лет прошло…
А у самого слезы в глазах стоят…
Больше я у деда про убитых им фашистов не спрашивал.
Роман Тимченко
***
Бабушка 1938 года рождения рассказывала, что во время оккупации их села приходил к ним один немецкий солдат и постоянно приносил сахар ее брату, объясняя, что тот похож на его сына…
Веpa Семенова
***
Помню историю о командире батареи, который, сидя под Москвой зимой 41-го, всерьез рассуждал о том, как они будут снимать пианино с небоскребов в Нью-Йорке, жаловался на эти самые небоскребы, не понимал, зачем нужны такие здания и как с них снимать пианино: высоко ведь, неудобно.
Если разговор вдруг заходит о войне, мне вспоминается только это. Только представьте: 41-й, зима, холод, измученные и уставшие солдаты, война с Германией, и среди всего этого блуждает мысль о пианино в каком-то далеком Нью-Йорке. Меня всегда это поражало.
Прадед сам разговоров о войне никогда не начинал, по крайней мере, в моей памяти этого не сохранилось, но не помню случая, чтобы заданный ему вопрос остался без ответа. Если к нему приходили товарищи военных лет, они непременно травили байки, вспоминали несуразицы и просто забавные истории тех лет, возможно, оттого, что я был тогда еще ребенком, мне не рассказывали о ужасах той войны и ограничивались простым «война — это плохо». Наверное, это было правильно. В памяти осталось единственно важное.
Ivan Igolchenko
***
Бабушке было уже 80 лет, пришла к нам (семье ее единственной дочери) и говорит: «Со мной такое приключилось, что лучше бы это был сон — и достает кучу писем.
В общем, иду я вчера от вас домой, а возле подъезда сидит дедок, совсем старенький, почти как я. Увидел меня, встал и спрашивает: Наталья Петровна?
— Да, отвечаю.
— Я, — говорит, — Димы вашего друг.
Сердце мое оборвалось, словно мне 18 и я не вдова с 1944 года. В общем, позвала я его на чай и он рассказал, что муж мой не погиб в 1944 году, а стал «самоваром» — это когда от человека остались туловище и голова, а все остальное оторвало при взрыве. Похоронку мы тогда получили, потому что никто не верил, что Димка выживет. Хотя похоронка спасла нас от верной голодной смерти».
Но Димка жил еще несколько лет. Письма надиктовывал друзьям, что с ним в госпитале лежали, медсестричкам, всем, кто соглашался за него, калеку, писать. Но возвращаться таким недочеловеком к красавице жене он наотрез отказался. Более того, отдавая своему другу эти полные любви письма, адресованные жене, строго-настрого наказал: «Отдашь их тогда, когда почувствуешь, что помирать пора. Не раньше! А то прокляну». Как он нашел мою бабку спустя столько лет — для меня загадка. Откуда приехал на старости лет и даже как зовут дедулю — не знаю, а бабушка не запомнила.