Когда эвакуировались и ехали на грузовике через Ладогу, дедушка положил бутылочку с разведенным сухим молоком (от килограмма которого уже почти ничего не осталось) за пазуху, чтобы она была теплой. Машину тряхнуло, бутылочка разбилась об лед… Первая покупка в эвакуации — безрогая коза Катька, которую моя горожанка-бабушка научилась доить…
Для того, чтобы услышать наконец эту историю, на 35-й раз, надо было родить своего ребенка… Как говорит моя бабушка, не приведи Господь.
Elka Todres Gelfand
***
Мне мама рассказывала, как в оккупированном Ставрополе в их дом расквартировали офицера, немца. Так он был очень вежлив и всегдаотдавал весь свой паек (а это было просто богатство по тем временам) в общий котел. А шоколад отдавал тогда еще пятилетней моей маме..
Leonid Tokarev
***
Моя прабабушка Агафья Игнатьева работала нянечкой в детском саду. Садик был на даче, под Минском. Когда началась война, бабушка осталась со всеми 40 детишками. Ну что делать? Никакого транспорта, ничего не было у нее… Она вела их в город около недели — одна и 40 малышей: дорогами, лесом… Все остались живы тогда!
Ola Ivanova
***
Бабушка мужа, Знаменская Нина Александровна, работала в войну хирургом. Работы было столько, что не было времени ходить в туалет. По госпиталю ходила санитарка с ведром, вот в это ведро врачи и ходили в туалет, чтобы не терять драгоценное время.
Julia Sokolova
***
Севастополь. Один из последних уходящих транспортов (кораблей, эвакуирующих людей, было немного). Глубокой ночью к моей прабабушке пришла соседка — возьму, мол, на корабль тебя и твоих дочек, если поможете мне с моими детьми (маленькие дети у нее были, а муж — офицер, поэтому и знала про транспорт). Грузились на корабль ночью: прабабка, бабушка моя маленькая и сестра ее, Надежда, постарше. Налетели «мессершмиты», корабль убрал трап и отошел от пирса. Прабабка и бабушка остались на причале, а сестра бабушки Надежда успела подняться. Позже в Севастополь пришла весть, что корабль этот потопили… Но не знали в Севастополе, что перед тем он успел зайти в Поти и высадить эвакуированных… Надежду в семье считали погибшей. Да и сама Надежда думала, что мать и сестра погибли под той бомбежкой…
Тем временем ее пристроили в контору по проверке корреспонденции — нужно было читать письма, чтобы не передавали в иносказательном виде враги сведения о войсках. Перебирая по долгу службы письма, увидела Надежда письмо своей старшей сестры к матери в Севастополь, узнала, что все живы и упала в обморок. Добрые люди снабдили ее хлебом и местом в теплушке по дороге в Севастополь… Так семья снова соединилась.
Victoria Kholmanova
***
Начало войны. Эвакуация вагонами женщин и детей без еды и воды. На остановках матери выбегали за водой и не успевали вернуться или были убиты, дети умирали от болезней и голода и матерей заставляли их выбрасывать в окна, чтобы других детей не заражали.
Margarita Ignatova
***
У деда моего, Полякова Александра Прокофьевича, другое воспоминание о Дне Победы: его тетя Аня, сестра мамы, работавшая в булочной в районе Павелецкой, позвала его поесть бубликов — немного завезли заранее. Сбежав из дома в районе Калужской спозаранку, ребята не знали, насколько радостным станет этот день. 12-летний мальчишка с друзьями грызли бублики, первые в их жизни, а тут на улице раздался крик: «Победа!» И теперь у деда День Победы ассоциируется с первым счастьем мальчишки, впервые в жизни попробовавшего бублик!
Maria Antlers
***
Мой отец, Элиазар Абрамович Грабой, прошел всю войну — от Москвы до Кенигсберга. А закончил ее в Порт-Артуре. О войне говорить не любил. Помню только, что упоминал, как зимой 41-го было настолько холодно, что сухари из пайка превращались в лед и они, чтобы оттаяли, клали их на работающий мотор грузовика. И что в Порт-Артуре у него была лошадь по имени Слива. Маме он рассказал, что в боях под Кенигсбергом был приписан фельдшером к танковой дивизии. Фельдшер ехал не внутри танка, а на броне. Тогда отец получил ранение осколками мины в спину. В том же бою вытаскивал раненого, нарвался на немцев (линия фронта передвигалась туда-сюда очень быстро), спасло то, что он свободно говорил по-немецки и было уже темно. В общем, добрались они до своих. Тот же немецкий язык сыграл с ним и плохую шутку: в Порт-Артуре его забрали и осудили как немецкого шпиона в 1946-м. Реабилитировали в 1953-м. Знаю еще, что никогда не ходил на охоту — говорил, что ему войны хватило.