Чего он только ни приписал этой своей героине, давая мне понять, что имеет в виду меня. Что "был" (у меня) у нее тот и другой и третий, пятый и десятый, что "кружила она любовь" с преподавателем вуза и от него родила ребенка, а потом "приползла" к парню, которого держала "про запас", которому вскружила голову "еще на первом курсе". И это писал "лучший в стране стилист"? Это писал сплетник! И как могли выступающие во время научной конференции студенты и преподаватели вузов всей страны восхищаться его творчеством? Как они читали эту его книгу? Так же, наверное, как я в первый раз, с пятого на десятое, находясь под впечатлением от ранее написанных им рассказов и повестей, которые действительно заслуживают похвалы. Да, писал он прежде неплохо. И расписался, и докатился наконец до пошлятины, вообразив себя непогрешимым. Как он посмел использовать художественное произведение, которое будут читать миллионы (у него уже было имя, и он надеялся, что его роман прочтет каждый грамотный, интересующийся литературой человек), которое будет издано на народные средства, для того, чтобы отомстить женщине, посмевшей отвергнуть его?! Такого талантливого, подающего большие надежды. Распоясался, в общем.
Что он хотел мне сказать, притянув слово "раскудахтавшись"? Я так его поняла: "Вот предлагал я тебе, курица ты мокрая, свою помощь, не притворяйся, что это тогда до тебя не дошло, а ты принять ее не согласилась. И как я тебе предсказывал, не добилась ничего в смысле творчества".
Чего может добиться слабая женщина без помощи сильного мужчины? В одиночку! Да ничего. А при его поддержке — чего угодно. Первое доказал он на моем примере. Второе — на примере своей жены, которая в шестидесятилетнем возрасте, или даже позднее, заделалась вдруг писательницей. И не побывав начинающей, сразу же "маститой" именоваться стала.
Когда я с нею познакомилась (ей было сорок четыре года), она вообще была далека от литературы, во всяком случае помалкивала, когда за столом у них, у Ненашевых, обсуждались произведения известных в стране писателей.
Конечно, была она недовольна, что Иван Семенович растет, а о ее росте не заботится. Перепечатывая его книги на машинке, вообразила она, что писать совсем не трудно. А уж так писать, как Ненашев, очень просто, тем более…
И стала привязываться к нему с упреками:
— Вот ты писатель, а я никто. Ты писатель, а я никто.
— Садись и пиши, — отмахивался он от нее, — раз тебе этого хочется.
— Ну да, а кто будет мыть, варить, стирать?
— Находи время.
— Ага!..
— Живи одна и пиши!
— Одна… Еще не хватало!
— Тогда помалкивай.
Пока Ненашевы жили в областном центре, в родном городе Дарьи Дмитриевны, где, как говорится, каждая собака ее знала, о том, чтобы приняли Дарью в союз, не могло быть и речи. Ивана Семеновича как секретаря областного отделения засмеяли бы, если бы он попытался молчавшую до сих пор супругу свою объявить писательницей. Но когда они переехали в глубинку, где Дарью никто не знал, ничего о ней не знали, только о ее муже, что он добился больших успехов, появилась возможность протащить ее в союз. И он ею воспользовался. И он, и она. Когда до меня дошел слух об этой их общей победе, я была просто шокирована. Как уж он "обстряпал" это дело, не знаю. Но этот номер сошел ему с рук.
Передо мной в данный момент одна из книг Дарьи Дмитриевны. А предисловие к ней написал не какой-нибудь никому не известный критик-литературовед, а одна из самых читаемых в стране поэтесс, бывшая фронтовичка. Свое мнение о творчестве я выскажу позднее, а теперь напомню читателям поговорочку, бытующую в писательской среде:
Талантам надо помогать,
А прочие пробьются сами.
Самым большим своим достоинством, которым он даже щеголял, Ненашев считал собственную правдивость. Это отмечают, честность его, все критики. Но с тех пор как Дарья Дмитриевна словно по щучьему велению сделалась писательницей и стала выпускать каждый год по книге, я в его хваленой правдивости засомневалась. Читать произведения этой новоявленной писательницы, да и самого Ненашева не стала. Зачем копаться в чувствах непорядочных людей?
Я думаю: Ненашеву не очень-то хотелось оказать эту сомнительную услугу своей второй половине. Но что поделаешь? Когда-то надо было начинать расплачиваться с нею за все, что она как хозяйка дома и его личный секретарь для него делала. И нашел же способ!
Долго я бойкотировала его творчество. И только тогда, когда он издал книгу, названную им самим "главной", а читателями — шедевром, вновь заинтересовалась этим писателем.
Прочитала роман-газету, в которой эта вещь была опубликована, хотя, как уже было отмечено, не очень внимательно. Попробуйте-ка со всем вниманием прочитать восемьсот страниц. Не получится. Поняла, конечно, что в этот труд было вложено много сил и времени. Порадовалась за Ивана Семеновича. Мне было приятно сознавать, что с автором этой книги была я когда-то лично знакома. И вот опять разочарование. Его злорадство, вызванное тем, что мне так и не удалось по-настоящему "пробиться", стать членом союза писателей (а это, надо полагать, стало откуда-то известно, его злопыхательство, мелочная мстительность — это так подло, так низко, вовсе не к лицу большому таланту, каким его все считали, и прежде всего он сам. Такая злоба, такая ненависть сильнейшая. Уж не от любви ли она, неразделенной, идет? А если он любил меня в прошлом, то почему мне вовремя не признался в этом и дал повод приревновать его к другой женщине? Ведь он не несколько вечеров, не несколько месяцев, а в течение трех лет, и пальчиком ко мне не прикасаясь, обхаживал меня! И почему, смирившись в то время с тем, что я дала ему отставку, тридцать лет спустя вдруг распсиховался, взъелся на меня? А если не любил, то чего же ему от меня было надо? Ничего, ничего я не понимала. И не могла не думать об этом.