В общем мне удалось отбиться.
Помогли мне выстоять в это время мои многочисленные друзья, не из литобъединения. Они меня чуть ли не на руках носили в буквальном смысле этого слова. И ни на минуту не оставляли одну, когда я выходила из здания горотдела КГБ.
Большую роль сыграло также и то, что я была тогда молода (мне было всего около двадцати шести лет), полна сил и энергии. По-настоящему защитила меня поэтесса Людмила Татьяничева, первостроитель Магнитки. В то время она жила в Москве. Ее вывозили в Челябинск, куда и меня возили на допрос, окружив со всех сторон "стукачами". Она, где надо было, замолвила за меня словечко. И меня отпустили. Потом узнала я, что моя фамилия упоминалась в передаче по Би-Би-Си. Это тоже, по-видимому, сыграло какую-то роль. Но главное было, конечно, то, что шел уже 59-й, а не 37 год. И генсека Хрущева, на которого написала я злую эпиграмму, который наделал много глупостей, пока стоял у власти, одна из которых то, что он отдал Украине наш Крым, ненавидел весь народ, возможно даже сами кэгэбешники…
Вероятно, Чижовкин позднее и раскаялся, что поставил меня под удар. Ему самому это дело абсолютно ничем не грозило. Если бы я не сумела выкрутиться и нам так и приписали бы антисоветскую пропаганду, нам обоим, и подвергли суду, меня отправили бы куда подальше, а он, отделавшись легким испугом, сам уехал бы из Магнитки куда-либо, в ту же Москву, и никто ничего про его "патриотический" поступок не узнал бы. Чувствуя за собой вину передо мной и побаиваясь, как бы органы КГБ не вздумали "ликвидировать" его как слишком много знающего свидетеля, он и сделался таким подозрительным и неспокойным.
Хотел меня погубить — не за мои якобы антисоветские взгляды (тут надо еще раз подчеркнуть, это будет к месту: я никогда не была против советской власти как таковой, против КПСС. Я всего лишь критиковала ошибки, которые допускали, руководя страной, и те, кто осуществляли эту власть, и тех из коммунистов, кто фактически перестал быть настоящим коммунистом и служил уже не народу своему, а жил за счет труда народа, заботился не о процветании страны, а лишь о собственном благополучии), а за то, что я дала ему отпор, когда он слишком уж активно стал проявлять свои "нежные" чувства ко мне.
Хотел погубить меня, да не смог. Переоценил свои силы. И выставил себя на посмешище. И всю оставшуюся жизнь дрожит, как бы не узнал люди, наши с ним общие знакомые, что он собой на самом деле представляет. Говорят же: на воре шапка горит. Это один из тех случаев. Он жив до сих пор. И имел такую наглость, что, делая мне всю жизнь лишь одно зло, еще раз обратился ко мне за помощью.
Когда овдовел, написал письмо, в котором предложил мне перехать в Москву и поселиться у него в Переделкино.
Вот тогда, если бы я его просьбу исполнила, он, наверное, сделал бы все от него зависящее, чтобы меня приняли в союз писателей. Но я, само собой разумеется, снова отказала ему. Конечно, он хотел сделать меня своим секретарем, взвалить на меня все те обязанности, которые при жизни выполняла Дина Григорьевна, которые и свели ее прежде времени в могилу. Ей было тогда всего шестьдесят четыре года.
Получив от меня отказ, он, семидесятипятилетний старик, взял в дом тридцатилетнюю женщину (я своими глазами видела ее у него). Расплачивался с нею за все услуги долларами. Накопили они с Диной кое-какие средства на черный день. А теперь он их тратил по своему усмотрению. Протащил он эту свою "секретаршу" в союз писателей. Когда доллары иссякли, женщина без промедления сбежала от Чижовкина…
Рассказывая о Чижовкине, должна я оговориться. Нет у меня абсолютной уверенности в том, что именно он, отвергнутый мной мужчина, первым загорелся желанием расправиться со мной. Я еще кое на кого "грешу". Но это очень длинная история, а мне уже пора закончить эту вещь. И все же именно Дениса Антоновича склонна я винить во всех своих несчастьях. Сама логика подсказывает мне, что я не зря обижаюсь на него. Если бы он передо мной был чист, он сумел бы по-настоящему оценить то, за что на словах так мне благодарен, за то, что я, взяв на себя всю вину (которой фактически не было), тем самым от тюрьмы его спасла. И вознаградил бы меня за это, как я того заслуживала… А коли он этого не оценил, значит, он в моей защите, когда на него "наехали" органы КГБ, не нуждался, то есть был с ними, а не со мной, заодно. Как бы там ни было, человек этот назван вымышленным именем, а это позволяет мне, автору романа, не боясь быть обвиненной в клевете, воспользоваться правом на художественный вымысел. Они, и Ненашев, и Чижовкин, выдумывают, фантазируют вовсю, а мне нельзя, что ли?