Много радости давала мне эта дружба с собакой. Жаль, что радости эти были недолги. Собаки этой уже нет. Нет и Лиды. Работа у нее была очень тяжелая, ответственная. Однажды произошло страшное. Один из пассажиров во время ее дежурства, напившись до потери сознания, каким-то образом открыл на ходу поезда дверь вагона и вывалился из него, попав под колеса встречного состава. Событие это потрясло Лиду. У нее случился инфаркт. Врачи пытались ее спасти, но это им не удалось. Оставшись один, Сергей продал свою квартиру в Магнитогорске и переехал в другой город. Мне теперь очень не хватает этих моих друзей.
Эти двое — мать и сын, к литературному творчеству не имевшие никакого отношения, но интересующиеся литературой, заметив в моем романе искру таланта, сделали со своей стороны все, что могли, чтобы она не погасла. А те двое, два писателя, в обязанности которых входило (за что им зарплату платили) находить, поддерживать и растить молодые дарования, делали все наоборот, придираясь то к одному, то к другому "недостатку" в моем характере, тормозили мой рост и мешали мне пробиться, делая вид, что не считают меня способной. Возьмем Чижовкина. Он водил нас, литкружковцев, по рабочим общежитиям, которых в Магнитке уже тогда, в пятидесятые годы, было много. Мы выступали перед рабочими с тем, что у кого было написано. Я читала свою "Березку". И она слушателям очень понравилась, больше, чем все то, что читали остальные. После того, как это стихотворение было дважды напечатано в городской газете, все мои знакомые, встречая меня, хвалили его. А меня стали звать "Березкой". Все, в том числе и мои товарищи из литобъединения. А он, Чижовкин, вроде не замечал этого и не придавал значения моему успеху. Он старался мне внушить неуверенность в себе, которая, как известно, очень мешает в любом деле, тем более в творчестве. Он говорил мне как бы в шутку, но надеясь, что я восприму слова его всерьез: "Ты, Валя, будешь автором одного стихотворения, одного рассказа (это был намек на мою пьесу "Семья", которую, по его совету, я старалась переделать в рассказ), а дальше — поживем — увидим…" Я ему не возражала, было мне как-то стыдно спорить с ним. Ведь спорить, не приводя доказательств, смешно. А доказательства могли появиться у меня только со временем. Я тогда была еще слишком молода, чтобы понять, почему он так со мной разговаривает. Намеками он говорил со мной еще до того, как я над ним посмеялась. А уже когда посмеялась, он еще не так заговорил. Но я уже об этом рассказала. Мой рассказ "По имени-отчеству", опровергнувший его утверждение, что я, кроме одного стихотворения и одного рассказа, больше ничего не напишу, ему понравился. Он мог бы, конечно, и не признаться в этом, наврать с три короба, но, зная, что я очень скоро покажу его писателям в другом городе, не решился лапшу мне на уши вешать, тем более, что при нашем разговоре присутствовал мой муж, а он в литературе разбирался, и мог бы уличить его во лжи. Но насчет моих способностей Чижовкин распространяться не стал, и на этот раз и я так и уехала из Магнитогорска в областной центр, не поверив в них. Смелая я была в те годы, и даже дерзкая, самонадеянная во всех отношениях, но что касается творчества, тут все было по-другому, чересчур скромная, что ли, и было легко меня с толку сбить. Кроме того, была слишком эмоциональной, не разбиралась еще в тех, кто был старше меня, и приукрашивала то одного, то другого. Сначала Чижовкина, потом Ненашева.
А что Ненашев? Он действовал примерно так же, как и Чижовкин. До обсуждения сборника за 1964 год, видя, что я влюбилась в него, он опекал меня, надеясь, что я это оценю и поведу себя с ним, как ему надо. Но после обсуждения, после того, как Лидия Роднина раскритиковала маститых писателей, он, как мне кажется, забеспокоился, не прогадает ли, продолжал покровительствовать мне. И когда я ему призналась, что чувствую неуверенность в себе, подбодрить меня не счел нужным. Если бы он сказал тогда, когда мы беседовали с ним, стоя на железнодорожном мосту, то, что думал, а я уже пояснила, что он думал, что считает меня одаренной, но пока что имеющей мало опыта "в смысле творчества", я всю жизнь была бы ему за это благодарна, и настолько легче было бы мне заниматься этой трудной работой. И насколько плодотворной была бы она у меня. Но он, не дождавшись благодарности за то, что уже для меня сделал, круто изменил свое отношение ко мне. Побуждал, возможно, меня к тому, чтобы я сама сделала "первый шаг". И тогда, наверное, нашли бы мы с ним общий язык. И снова стал бы он обо мне заботиться. Но я поняла его по-своему. И он потерял ко мне интерес и желание "в люди" вывести.