Осталось сказать заключительное слово о Чижовкине. Как он ни старался, трудясь не менее упорно, чем Ненашев, доказать то, что в молодости внушила ему Дина, что он САМ, самый талантливый в стране прозаик, что ему не удалось. Потрясти мир ни одним из своих произведений он не смог. Не смог даже стать лауреатом Государственной премии России, хотя и надеялся, что его книга о Магнитке, которая была напечатана при Твардовском в "Новом мире", будет удостоена этой высокой награды. Но ошибся.
И все же ему удалось набрать лишний вес. Готовясь к празднованию восьмидесятилетия Магнитогорска, его книгой о Магнитке заинтересовалась администрация этого города. И облагодетельствовала автора. Ему было присвоено звание почетного металлурга ММК, Магнитогорский Государственный Университет присвоил ему звание "профессор", и не просто "профессор", а почетный. Затем — звание академика Академии общественных наук. Но ему это звание не понравилось. И он подправил его, стал зваться: академик Академии литературы. И, как и следовало ожидать, закружилась у Дениса Антоновича от успеха голова, и начал он доказывать жителям Магнитогорска, что он не просто "писатель из Москвы", а на самом деле очень важная персона. Прислав Магнитке поздравление с юбилеем, он авторитетно заявил: "Я ее изобразитель, историк и певец, даю ей звание: Герой России с убеждением, что оно повторится державно, государственно. И подписал своей фамилией и всеми полученными в последнее время почетными званиями. А озаглавил свою корреспонденцию так: "Горжусь, что я магнитогорец". Родился в каком-то другом городе или даже деревне, прожив на Урале лишь до шестидесятых годов, он магнитогорец. Надо же!
Прочитав эту статью, я улыбнулась, убедившись, что Чижовкин каким был, смехотворной личностью, таким и остался. А один из моих знакомых, настоящий магнитогорец, посмотрев творение Дениса Антоновича, возмутился:
— Кто он такой, чтобы делать подобные заявления?!
— Он же подписался: академик, — пояснила я.
— Академики настоящие таких глупостей не говорят. Они знают, что присваивают почетные звания отдельным лицам, тем более городам, не деятели культуры и литературы, и не научные работники, а представители верховной власти в стране. И никакой он не профессор и не академик, а старец, наверстывающий упущенное "в смысле славы", страдающий манией величия. Он считает, что если человек живет в столице, то он уже гений, а если мы живем на периферии, то мы дураки. И нам можно вешать лапшу на уши… Никакой он не профессор и не академик. Эти звания он купил за деньги. Но где он только их берет, ведь его, насколько мне известно, уже давно не печатают за гонорары.
— Выпрашивает у ММК, уверяя, что нужны средства для переиздания его трудов, а использует их для другой цели, — заметила я. — Сдружился с кем-то из влиятельных лиц в этом городе. Он умеет подлизаться. Есть у него еще один способ добывать материальные средства.
— Какой?
— Дает обещания помочь со вступлением в литинститут и в союз писателей. Иногда и помогает: пишет рекомендации, а может, и те работы, которые поступающий подает потом в приемную комиссию вуза.
… Это он практикует с давних пор. Тут я вспомнила тех парней, которые с его подачи поступили еще в пятидесятые годы в литинститут. Я удивлялась: как он мог всех своих учеников из литобъединения, даже самых слабых, чьи труды ни разу не обсуждались на наших занятиях, кто ни разу не выступил при обсуждении произведений их товарищей и вообще двух слов связать не мог, протолкнуть в литинститут? Удивлялась раньше, а теперь наконец все поняла: писал он за них рассказики, а они ему платили за это. И, наверно, неплохо. Ребята же все были работяги, трудились на комбинате, в горячих цехах, зарплату получали немаленькую и делились с ним. Платили как бы за работу. Другого способа, чтобы протолкнуть тупиц этих в институт, не было и быть не могло. В общем, действовали по принципу: ты — мне, я — тебе.
Когда я посещала литобъединение, я такое представить себе даже не могла. И только теперь, когда стала о нем писать и обдумывать прошлое, это дошло до меня. И вот что еще дошло: он и меня протолкнул бы в союз, если бы я догадалась, что ему от меня нужно было уже после того, как я отвергла его ухаживания и пошла ему навстречу, если бы у меня была такая возможность. Вспомнила я один случай, на который сразу не обратила внимание. Однажды он явился ко мне домой. Жила я в те годы в однокомнатной квартире. Шесть человек в одной комнате. Садились мы за стол заниматься, я и две моих сестры, третья тогда была еще маленькая, раскладывали учебники и тетради. Места не хватает, начинали спорить, толкаться, а под столом пинаться. Я не старалась бороться за место. Выходила в прихожую, садилась на сундук (кроме него в передней другой мебели не было, да и во всей квартире все только самое необходимое. Мы страшно бедствовали в те годы. Итак, сижу я как-то раз в прихожей на сундуке. Читаю толстую книгу — политэкономию. Готовлюсь к экзамену. И вдруг приоткрывается входная дверь (запирались мы на замок или засов только укладываясь на ночь спать), в образовавшуюся щель просовывается голова. Присмотрелась: лицо знакомое, пучеглазое. Да это же Чижовкин, руководитель литобъединения. Я страшно удивилась: зачем он пожаловал? Я его не приглашала, и он о приходе не предупреждал. Не туда попал, что ли? И дверь открыл без стука. Пока я пыталась разобраться в ситуации, стесняясь спросить у него, зачем он явился, голова исчезла, дверь захлопнулась. Послышались шаги торопливо шагающего вниз по лестнице человека. Да, это был Чижовкин, и теперь мне понятно, зачем он приходил. Не для того, чтобы со мной или моими родителями встретиться, а чтобы посмотреть, в каких условиях я живу, выяснить, имеется ли у меня возможность заплатить ему, если он даст мне рекомендацию для поступления в союз. Одного его взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что у меня такой возможности нет. В этот момент судьба моя была решена. Его мать жила точно в таких же условиях, одна, без мужа.