Я не люблю отмечать этот день. Я родилась тридцать первого декабря. Канун Дня перемены дат. Кому интересно мое рождение перед главным праздником зимы? У моего любимого мужа имелось свое мнение на этот счет. Я легла с его стороны на кровать, ткнулась носом в прохладное плечо.
– Смотри, что я нашел, – он показал мне журнальное фото. Огромный серебристый Смит-и-Вессон с рукояткой из слоновой кости. Там проступал резьбой знакомый орел и призыв к богу хранить Америку. – Сорок пятый, как ты любишь. Основа основ. Позапрошлый век. Нравится?
– Я хочу девочку, – сказала я тихо в кожу мужчины. Гаванская сигара все также плелась в кольца с запахом моря.
– Хорошо, – неожиданно легко согласился Лука. – В твоем приюте есть подходящая? Что-нибудь прибило к берегу в очередной раз?
– Не в этом дело. Я хочу родить сама. Выносить и родить. Мое тело хочет, – призналась я. Озвучила идею фикс.
– Неужели твое тело хочет раздуться, как огромная тыква? – Лука развернулся и навис надо мной. Глядел удивленно-насмешливо. – Хочет мучиться, сидеть на бессолевой диете, не пить виски, глотать вонючее козье молоко, торчать дома безвылазно, прячась от очередной тропической заразы, потому что все прививки запрещены? Помнишь, как это было с Сережей? Потом рожать в муках, пропихивая через самое прекрасное место во Вселенной эту самую тыкву?
– Я хочу ребенка, милый, очень хочу, маленькую девочку…
Он чертил мягкими губами любимый свой маршрут по моей коже. Левая мочка уха, левый сосок, правый. Щекотно-страшно в пупке. Потом в центр. Я засмеялась и хотела сбежать. Но это точно не выйдет. Лука перевернул меня лицом в покрывало, чуть приподнял грубоватой ладонью под живот и вверх. К себе. Втолкнул горячие пальцы. Это он умел со мной. Довести до истерики, до слез, чтобы сама попросила, умоляла взять меня. Я умоляла.
– Ты не ответил, – я подлезла под мышку засыпающего мужа. Пора двигать тему.
– Да ради бога, хоть пять девочек, – посмеялся он мне в макушку устало и счастливо. Расслабился, хороший мой.
– Тогда я закажу билеты на одиннадцатое число? – я целовала нежно татуировки на груди мужчины.
Сейчас разразится буря, к гадалке не ходи. Грянет, не хуже, чем у классика. Я нарочно загнала ее в постель, чтобы к утру ветер стих. Я уговариваю мужчину самым древним на свете способом. Любовью.
– Какие билеты? – удивление в низком голосе. Мой мужчина не открывал глаз. – Мендельсон мне сказал, что договорится в Столичной медакадемии лично. Туда лету от силы час двадцать. Я сам тебя отвезу, когда время придет, Леля.
– Так ты знал! – я сделала вид, что злюсь. Села и бросила в него подушкой.
– Ты такая ох…енная в постели, когда тебе что-нибудь нужно, девочка моя! Я не устоял перед соблазном, позволил себя поуговаривать! – засмеялся довольно Лука. Радовался, дурачок, что провел меня глупую.
– Я не хочу в Академию, – я слегка зависла, не решаясь договорить.
– Не понял? Чего же ты хочешь? – Лука лизнул меня в шею. Сейчас, чего доброго, зайдет на вторую серию любви, с него станется. Надо спешить.
Я прыгнула в холодную мелкую воду семейных выяснений.
– Я хочу поехать домой и уговорить Федорова стать донором спермы. Тогда наши дети будут родными братом и сестрой.
– Что-о! Никогда! – сходу отказал Лука. Перевалился тяжело с кровати в инвалидное кресло.
– Я не буду с ним спать, – я села и подобрала колени к подбородку. Обняла их обеими руками. – я просто попрошу его стать донором. Иван возьмет пробирку…
– Леля, ты или сумасшедшая, или святая! Откуда такая дикая мысль? Зачем?
Затем. Так правильно для меня.
Лука резко вошел коляской в красивый, красного дерева секретер. Откинул крышку на хьюмидоре. Тот завел нежную песенку про рождество. Мужчина выбрал толстую сигару. Щёлкнул золотой гильотиной. Потом зажигалкой. Курить ему запретили врачи раз и на всегда. Лука плевать хотел на это.
Я благоразумно молчала. Ждала выпуска пара.
Синеватый дымок дальних странствий поплыл в теплом воздухе, устремляясь за москитную сетку к океану. Рассвет зажег узкую полоску горизонта. Лука заговорил спокойнее гораздо: