Мальчишки забрались назад, споря шумно, кому держать на коленках самого младшего и крикливого.
На торпедо белый сверток. Цветы. Иван протянул их мне, не развернув, не сняв черных кожаных перчаток.
– Это от Лени. Помнишь его? Он шлет вам привет. Мечтает увидеться, – сообщил он спокойным голосом, не глядя.
– Конечно, увидимся, спасибо, – засмеялась я. Отогнула край тонкой бумаги. Опять розы. Опустила лицо в едва слышный аромат. Определенно в воздухе стало легче дышать, когда черный мужчина заговорил. – Спасибо тебе, что встретил. Как бы мы добирались в такой снегопад, ума не приложу.
– Я не мог вас не встретить, – проговорил Иван. И посмотрел в зеркало заднего вида на пыхтящих и пихающихся ребят. Самый мелкий и самый громкий в центре. Усаживаются, никак не усядутся. По пять лет всем четверым.
– Э, пацаны! Легче там! Двери повыдавливаете!
– Пф! Кому нужны твои двери, Иван! – фыркнул Марек, устраивая Сережку на коленях. – Тут как бы яйца не раздавить! Лелька, ты чем сына кормишь? Он тяжелый, как бегемот!
Едой, хотела я ответить. Не успела.
– Тсс! – громко заявил мой сынулька. Приставил пальчик к губам. – При маме нельзя говорить «яйца»! Мама яйца не любит!
– Да ну?! – вдруг хором выдали Марек и Иван.
Первый заржал в голос. Второй отвернулся к окну. В черном отражении стекла прикусил губу. Не смог. Делал вид, что смотрит назад на дорогу и улыбался.
Лед тронулся. Иван расстегнул пальто, снял перчатки. В синей подсветке приборной панели его руки казались неестественно белыми. Квадрат часов. Никаких колец. Чисто, ухоженно до скрипа. Никаких царапин. Маникюр. Подушечки пальцев выстукивают ритм залетной песенки по коже руля. Четкий профиль на фоне черного стекла. Следит за дорогой. Изредка взглядывает в зеркало на шумных пассажиров за спиной. Уголок рта тянет вверх улыбку.
Горячие искры в пальцах ног рванули вверх. Я поймала их, тесно сдвинув колени. Уф! Не хватало еще кончить здесь, как подросток. Такой подлянки от себя не ждала совсем.
Тяжелый автомобиль нес нас к папе.
ГЛАВА 4. Папа
Двор белел под фонарем девственной снежной пустыней. Не видать даже следа от лавочек. Иван уверенно припарковал лексус, ничего не задев, не опрокинув. Не в первый раз, видно. Я выбралась наружу и подняла лицо к небу. Снежинки закручивали спирали. Трогали каплями веки.
Бах! Увесистый снежок прилетел мне пониже спины. Малышня во главе с Мареком затеяла зимние народные игрища. Я попробовала возразить и через секунду сделалась мишенью. Еще через секунду превратилась в снегурочку. Иван с забытым букетом в руке даже не пытался спастись. Он просто закрыл меня собой, и мы сбежали в подъезд.
Я стучала громко по ступенькам, сбивая снег с каблуков. Отряхивалась, как собака. Поднималась на второй этаж.
– Позволь, я тебе помогу, – сказал Иван. Протянул руку к воротнику моей шубы.
Я кивнула и вынула себя из рукавов. Он несильно встряхнул пару раз белый меховой жакет. Разнес кругом брызги растаявшего снега и моих духов. Сложный, томный, тропический вкус. Еще чуть и откровенно вульгарный. Мне не слишком нравился. Но Лука считал иначе, зарываясь лицом в мои волосы со своим неоднозначным «м-м-м». Сам выбирал и дарил. Спорный аромат. Категорически неуместный в прозрачном холоде русской зимы. Я услышала легкий вдох за спиной. Оглянуться не решилась. Выбирала пальцами снег из кудрей. Блядский запах на лестничной площадке сделался угрожающим.
– Как пахнет! Чума! Лелька! Дай понюхать!
Топоча тяжелыми ботинками по вытертому граниту лестницы, бой-команда догнала нас. Снег в карманах, рукавах, за шиворотом. Румяные, счастливые, громкие. Сережка барахтается под мышкой у блондина. Тот схватил меня за талию, сунул нос в макушку. Двойняшки следом не упустили случая обняться и потереться носами. Я, смеясь, отбилась и отобрала сына.
Дверь распахнулась. Папа и Калерия. Объятия и слезы.
Ничего не изменилось в доме моего отца. Тот же приглушенный свет в прихожей и коридоре. Тот же запах старых книг и пирогов. Книги начинались здесь от самой входной двери. Старый, добрый столетний бьёрквист прятал за стеклами мало кому интересные теперь сокровища.