– Как же я рад, Лелька! Как рад! – мы сидели, тесно обнявшись. Мой папа и я. Нам не пришлось увидеться ни разу за все это долгое время.
– Океания, бог мой! Почему так случилось? Расскажи, мой любимый ребенок, почему? Ты ведь любила свой дом на Садовой улице, гордилась им, столько друзей всегда вокруг тебя было. Мы с Лерой, мне казалось, были твоей семьей. И мальчики. И вдруг, раз! Оставила все и всех в одно мгновение. – папа убрал осторожно волнистые, чуть влажные пряди с моего лица. Я пряталась за ними. Щеки горели. Зимний ветер или стыд? – Никогда бы я не подумал, что ты уедешь так страшно далеко от нас, Леля. Ты хоть счастлива там, на другом конце земли?
– Я счастлива, папочка, – я прижалась лицом к любимому плечу. Папа.
– Мальчики рассказывали, что твой муж инвалид. Я видел фото. Интересное лицо, характер чувствуется. Это, наверняка, не простое дело, жить с человеком без ног? – он заглянул близко в мое лицо. Хотел знать.
Я стала рассказывать, как прекрасно устроен наш островной быт для человека на коляске. Про рыбалку, про океан. Про то, какую я теперь умею готовить еду. Про боли, которые приходят к моему мужу строго каждое полнолуние, как часовые. Про много чего еще. Калерия присела на краешек кресла, вытирая то и дело глаза. Качала головой и слушала мои россказни. Она явно прибавила в талии десяток сантиметров, зато доброе лицо не изменилось ничуть.
Марек уверенно шуровал на кухне. Гремел крышками и звонил микроволновкой. Двойняшки слажено выдвинули стол. Тяжелый лен скатерти. Парадный фарфор из буфета. Вычищенный до белого мельхиор, тяжелый старый хрусталь. Знакомые, привычные дела членов семьи. Калерия даже не оборачивалась, чтобы что-то подсказать. Я тихонечко терлась щекой о папину ладонь на плече и не чувствовала себя лишней.
– Надо насыпать соль в солонку, – сообщил из недр буфетной витрины Петр.
– Сейчас, – отозвался Павел из кухни.
– Я! Дайте мне! я могу, я умею! – взмолился Сережка, бегая за родней взад-вперед и откровенно мешая. – Калерия Петровна! Можно?
– Все можно, Сереженька. Называй меня, пожалуйста, бабушкой, дорогой мой, – попросила Калерия, поднимаясь из низкого кресла.
– Бабушка, можно я насыплю? – мгновенно перестроился мелкий торопыга. Приплясывал на месте от нетерпения. Так хотел влиться в мужской коллектив.
– Сидите, Калерия Петровна. Мы справимся, – негромко, низко, чуть хрипловато. Так, как я забыла давно. Непостижимый для меня тембр.
Иван возник на пороге. Белое кухонное полотенце на широком плече. Шея. Тонкий черный джемпер. Рукава поддернуты выше локтей. Руки. Кисти. Брысь!
Мужчина взял моего сына за руку и увел на кухню.
– Какой замечательный мальчик! На Ивана очень похож, – вздохнул папа. Посмотрел на меня непонятно-грустно. – Скажи мне, взрослый мой ребенок, ведь это я во всем виноват?
– Господи, папочка, да в чем? – я обхватила плечи отца руками. Прижалась тесно. Я не хотела, чтобы он продолжал. Я догадывалась. Нет!
– Я был не прав, когда отговаривал тебя выходить за него замуж…
Я закрыла папин рот ладонью. Поцеловала в мягкую щеку.
– Никого ни от чего ты не отговаривал, папочка! Фу! Глупости ужасные! Разве меня можно отговорить? Я сама не захотела, поверь. Я не жалею ни о чем, клянусь тебе. У меня замечательная жизнь, папочка! Я меня любимый муж, сын, дом! У меня все замечательно! Мальчики приезжают каждое лето. Единственная моя печаль в том, что ты и Калерия далеко от меня. Я скучаю ужасно. Но теперь мы будем чаще видеться и не будем столько плакать!
Я подняла глаза. Иван стоял в двух шагах. Хрустальную перечницу держал в правой руке. Рядом вертел стриженной головой Сережка. Протягивал своей новоявленной бабушке солонку.
– Все готово, – сказал Иван, улыбаясь неясно мимо меня. – Калерия Петровна, командуйте.
– К столу, мои дорогие, к столу! – подхватилась хозяйка дома.
За столом должно быть весело, любила говаривать одна мудрая женщина. Весело и было. Восторг и счастливая мордочка. Мой сын ел борщ впервые в жизни.
– И пусть теперь Циля Мендель не задается со своей бабушкой из Кракова! Я ел настоящий русский борщ! У своей собственной русской бабушки! – Сережка протягивал пустую тарелку счастливой Калерии. Требовал добавки.