А я училась… быть ближе. Без страха.
Его прикосновения из осторожных сигналов стали вопросами, а потом — утверждениями. Он касался моего запястья, чувствуя пульс, как будто проверял, жива ли я. Проводил пальцами по моей спине вдоль позвоночника, там, где скрывались хвосты, не спрашивая, просто зная. Это знание висело между нами невысказанным фактом, как диагноз неизлечимой болезни, с которой научились жить.
Но болезнь была не только у него.
Мой голод просыпался.
Я долго продержалась на тех скудных эмоциональных крохах, что собирала в кафе. Но стресс, битва, постоянное напряжение и эта новая, всепоглощающая забота истощили мои запасы. Я начала чувствовать слабость. Не физическую — ту, что глубже. Сущностную. Мои хвосты, обычно невидимые и плотно прижатые, начинали «просвечивать» в моменты усталости — не как материальные объекты, а как искажение света вокруг меня, как лёгкая рябь в воздухе. Однажды, наливая ему чай, я увидела в тёмном окне своё отражение — и на долю секунды за спиной мелькнуло девять бледных, размытых силуэтов, как отражение в воде.
Я вздрогнула, чашка звякнула о блюдце. Джихун поднял на меня взгляд. Он не увидел хвостов, но услышал вибрацию моего страха.
—Что-то не так?
—Ничего, — соврала я, улыбаясь. — Рука дрогнула.
Ложь. Она теперь пахла для него, как фальшивая нота. Он морщился, но не настаивал. Он понимал, что у меня есть свои стены.
Вечером, когда он заснул, я выскользнула на пожарную лестницу. Ночь была тёплой, влажной. Я сидела на холодном металле, глядя на спящие окна, и позволяла себе маленькую, контролируемую утечку. Я «приоткрылась», как в кафе, направляя внимание на жильцов. Сонные усталости, скучные мысли о завтрашнем дне, лёгкое раздражение. Безвкусная, серая пища. Но её хватило, чтобы унять дрожь в кончиках пальцев и убрать ту самую рябь в отражении. Я чувствовала себя вором. И падальщиком.
Когда я вернулась, он не спал. Сидел на матрасе, обхватив колени, и смотрел на меня. В свете уличного фонаря его глаза были огромными, тёмными.
—Ты уходила, — сказал он. Не вопрос.
—Подышать.
—Не только. Ты… забрала что-то. Наверху. Я почувствовал, как изменился звук дома. Он стал… плоским. Как фонограмма, из которой вырезали один слой.
Я замерла у порога. Его новый дар был ужасающе точен.
—Мне нужно это, Джихун. Чтобы оставаться в форме. Чтобы не навредить.
—Ты имеешь в виду — чтобы не превратиться в то, чего ты боишься? — его голос был тихим. — В чудовище, которое пожирает людей?
Слово«чудовище» прозвучало, как пощечина. Даже если он не вкладывал в него осуждения.
—Да, — выдохнула я. — Именно для этого.
Он помолчал, потом откинул одеяло.
—Подойди.
Я подошла. Он взял мою руку, прижал её к своей груди, к левой стороне, под ключицей. Я почувствовала под ладонью тепло кожи, рёбра и сильный, учащённый стук сердца.
—Ты чувствуешь?
—Да.
—Это не просто сердцебиение. Это тоже эмоция. Страх. Жалость. Желание. Боль. Всё, что во мне есть. — Он вглядывался в моё лицо. — Бери. Если тебе нужно. Бери у меня.
Я попыталась выдернуть руку, но он держал крепко.
—Нет! Ты не понимаешь! Я могу… я могу взять слишком много. Оставить пустоту. Как он сделал с тобой!
—Ты не он, — сказал он твёрдо. — И я не сломанная игрушка. Я предлагаю. Добровольно. Потому что я не хочу, чтобы ты ходила по крышам и собирала эмоциональные объедки. Потому что я боюсь, что однажды ты не вернёсь. Или вернёшься… другой.
В его голосе звучала та самая детская, беспомощная ярость, которую он так тщательно прятал. Ярость человека, который уже потерял один мир и отчаянно боится потерять единственный якорь в новом.
Я перестала сопротивляться. Закрыла глаза. И осторожно, тоньше лезвия бритвы, направила своё восприятие к нему. Не к случайным прохожим. К его конкретной, сложной, раненой душе.
Это был не серый пар. Это был… калейдоскоп. Вспышки тревоги за меня — острые, как серебряные иглы. Глухая, привычная боль от искажённого мира — тёмно-синий, тяжёлый поток. И под всем этим — тёплый, золотистый, неровный слой чего-то нового. Чувства ко мне. Ещё не сформировавшегося, не названного, но уже сильного. В нём была нежность, граничащая с безумием, и принятие всего моего, даже самого тёмного.
Я коснулась этого золотистого слоя. Не стала брать. Просто прикоснулась. Как рукой к горячему пеплу, чтобы ощутить тепло.