Ночь перед луной пахла грозой, которая так и не разразилась. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом влажного асфальта, пыли и чего-то металлического, как перед включением огромного трансформатора. Мы стояли в том самом переулке. Место было пустынным — городская легенда о «ночном удушье» после той истории с Ёнчхолем сделала своё дело. Даже бомжи обходили его стороной.
Но пустота здесь была обманчивой. Пространство звенело. Не звуком, а напряжением, как натянутая струна перед тем, как лопнуть. Я чувствовала это кожей, зубами, корнями волос. Мои хвосты, все девять, были выпущены — не материально, но в полную силу своего энергетического присутствия. Они вились вокруг меня невидимым вихрем, щупальцами из иного измерения, отбрасывая на асфальт бледные, дрожащие тени, видимые лишь мне, а может, и Джихуну с его искажённым восприятием.
Ара уже закончила свою работу. Она двигалась по краю переулка, сосредоточенная и бледная, рассыпая из горшочка смесь соли и пепла. Вещество высыпалось с сухим шелестом, но, касаясь земли, начинало слабо светиться — тусклым, больным жёлтым светом, как гниющая древесина. Она чертила не круг, а сложный лабиринт, спираль, уходящую в несколько тупиков и обрывов. Её помеченная ладонь пылала, и я видела, как при каждом движении шрам на ней пульсирует, словно второе сердце.
Джихун стоял в тени у стены, спиной к кирпичу. Глаза закрыты, лицо — маска ледяного сосредоточения. Костяная флейта «пхири» была прижата к его губам, но он не дул в неё. Он слушал. Слушал её немую песню, слушал ту звенящую тишину переулка, в которой для него теперь танцевали все частоты. Его задача была проста и невыносимо сложна: почувствовать момент, когда флейта замолчит по-настоящему. Когда её внутренняя вибрация заглохнет перед лицом чего-то настолько чужеродного, что даже кость монаха онемеет.
Я стояла в центре. Там, где рассыпался Ёнчхоль. Под ногами асфальт был чуть темнее, чуть маслянистее. Если приглядеться, можно было увидеть мельчайшие, вдавленные в поверхность чёрные чешуйки, похожие на искрящуюся пыль. Я была приманкой. Моё сердце билось медленно, древним, нечеловеческим ритмом, который Джихун однажды назвал оркестром. Я дышала глубоко, наполняя лёгкие этим отравленным воздухом, и с каждым выдохом выпускала наружу тончайшую струйку своей сущности — смесь лисьей магии и привкуса змеиной смерти. Запах для гончей.
Луна, круглая и тяжелая, как спелый плод, выкатилась из-за крыши. Её свет не был серебристым. Он был медово-желтым, густым, липким. Он не освещал, а заливал всё, превращая переулок в декорацию из старого, испорченного сна.
И тогда флейта Джихуна замолчала.
Не постепенно. Мгновенно. Один момент — и тишина в его восприятии стала абсолютной, вакуумной. Его глаза распахнулись. В них не было страха. Было чистое, бездонное отчаяние. Он кивнул мне, один раз, резко.
Он здесь.
Воздух в центре переулка сморщился. Будто пространство кто-то сжал в кулак, а потом отпустил. И из этой морщины, этого складки реальности, поползла тень.
Она не была похожа на Ёнчхоля. Та была змеёй, пусть и в человечьем обличье. Это было нечто иное. Оно не имело постоянной формы. Оно было сгустком памяти о формах. Вот мелькнёт что-то многоногое, паучье, вот — длинное, червеобразное, вот — сгорбленная, двуногая фигура с рогами. Оно было сделано из дыма, из чёрного, непрозрачного дыма, который поглощал лунный свет, а не отражал его. И в этом дыму горели две точки. Не глаза. Дыры. Дыры в самой ткани этого существа, за которыми виднелась абсолютная, звездная пустота.
От него не пахло ничем. И это было самым страшным. Оно было антизапахом. Оно высасывало из воздуха все ароматы, оставляя после себя стерильную, мёртвую пустоту.
— Маленькая сестра, — прозвучал голос. Но не в ушах. Внутри черепа. Он был составлен из шорохов, из скрипа старых ветвей, из щелчков хитиновых панцирей. — Мы чуем на тебе кровь змеи. И свой собственный страх. Ты звала?
Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как мои хвосты упираются в невидимую стену его присутствия. «Хитрость. Диалог», — напоминала я себе.
—Я не звала. Я защищалась. Он напал первым.
—Защита. Убийство. Граница стёрта. Ты смешала крови. Твоя… и его. Получился сигнал. Фонарь в ночи для таких, как мы. Для забытых.
—Чего вы хотите? — мои ноги слегка подрагивали. Инстинкт, древний, как мир, кричал бежать, спрятаться, стать пылинкой.
Дымчатое существо колыхнулось, и на миг в нём проступило что-то отдалённо человеческое — сгорбленная спина, длинные, волочащиеся руки.
—Хотим… помнить. Хотим вкус. Твой мир пахнет… сильно. Грубо. Ярко. Он режет. Но в этом есть… жизнь. Наша память тускла. Нам нужна новая краска. Твоя сущность — хорошая краска. Лисья. Хитрая. Живучая.