Оно говорило о поглощении. Так же, как Ёнчхоль. Но где у змеи была жадность, здесь была… тоска. Бесконечная, вселенская скука существ, застрявших между мирами.
— Я не дам себя съесть, — сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.
— Не съесть. Стать частью. Мы заберём твою форму, твою память, твой страх. И будем помнить, каково это — иметь тело. Иметь хвосты. Иметь имя. А ты… ты станешь частью тишины. Это не больно. Это… покой.
За спиной я услышала сдавленный звук. Джихун. Он слышал это. Его флейта была нема, но этот внутренний голос, должно быть, бил по нему, как молот. Я не могла обернуться.
— Нет, — сказала я. — Мой покой мне не нужен. У меня есть что терять.
Существо замерло. Дыры-глаза в дыму, казалось, прищурились.
—Два огонька рядом. Маленькие. Трепещущие. Человеческие. Они твои?
Холодный ужас,острый как шило, вонзился мне в горло.
—Не тронь их.
— Почему? Они хрупкие. Их звук… тонкий. Как паутинка. Их легко оборвать. И их тишина будет вкусной. Сладкой от ужаса. Оно сделало движение, похожее на шаг в сторону стены, где стоял Джихун.
Я не думала. Я рванула.
Древняя сила, которую я так тщательно сдерживала, вырвалась наружу. Мои хвосты материализовались — не полностью, но достаточно, чтобы стать оружием. Восемь сияющих шлейфов из лисьей энергии, переплетённых с серебристыми искрами, ударили по дымчатой форме, не чтобы пробить, а чтобы отбросить, отвлечь. Девятый, сломанный, остался при мне, как якорь.
Существо не отпрянуло. Оно растворилось.
Мои хвосты пронеслись сквозь дым, не встретив сопротивления. А из этого дыма, прямо перед Джихуном, вытянулась длинная, жидкая щупальцевидная тень. Она потянулась к его лицу, к ушам, будто желая влезть внутрь и выскрести оттуда остатки звука.
Джихун не отступил. Его глаза были широко раскрыты. Он видел это. Видел темноту, тянущуюся к нему. И он поднял флейту. Не ко рту. Как дубинку. И со всей силы, с тихим, сдавленным криком, ударил по щупальцу.
Раздался звук, от которого у меня заболели зубы, — сухой, костяной треск. Но не флейты. Щупальца. Оно отдернулось, и из разлома брызнула не кровь, а струйка того же чёрного дыма.
Существо зашипело — тысячей голосов, тысячей невидимых насекомых.
—Он слышит! Он слышит иначе! Он больной! Уродливый! Интересный!
Я была уже рядом. Я встала между ними, развернув веер хвостов как щит. Дым отшатнулся, снова собравшись в клубящуюся массу в центре.
—Отойди от него! — мой рык был низким, звериным, перекрывающим шепот в голове.
— Он твой слабый звук. Твоя привязанность. Это… любопытно. Такое редко бывает. Дух, привязавшийся к сломанному камертону. Оно, казалось, задумалось. — Мы возьмём его первым. Чтобы услышать, как трещит его тишина, когда ты будешь смотреть.
Это был тупик. Угрозами его не остановить. Переговоры провалились. Оставалось только то, о чём говорил Сонбин: удержать. И надеяться, что Ара успеет.
Я сделала то, чего боялась больше всего. Я пошла в атаку. Не физическую. Энергетическую.
Я направила все свои хвосты, всю свою внутреннюю силу, не на удар, а на… обволакивание. Я попыталась обнять эту тень. Запечатать её в кокон из собственной энергии. Это было чудовищно опасно. Это значило подпустить её вплотную к своей сущности.
Дым встретил моё нападение с холодным, расчётливым интересом. Он не сопротивлялся. Он позволил моим сияющим щупальцам-хвостам обвить себя. И в тот момент, когда контакт стал полным, на меня обрушилось.
Не боль. Забвение.
Поток чужих, древних, стёршихся воспоминаний. Бесконечные коридоры серой пустоты. Звук падающих в бездонный колодец камней, которые никогда не достигают дна. Вкус ржавого металла на языке, которого нет. Это была не атака. Это было предложение. Посмотри, каково это — быть нами. Скучно. Вечно. Невыносимо.
Я закричала. Но не голосом. Всей своей душой, отчаянно цепляясь за острые занозы своих собственных воспоминаний. За вкус кофе с Джихуном. За дерзкий смех Ары. За боль сломанного хвоста — свою боль, живую, жгучую. За ярость, за страх, за желание жить здесь и сейчас.
Мои хвосты, обвившие тень, вспыхнули ярче. Не сиянием. Багровым, гневным светом. Я не просто удерживала. Я горела рядом с ней. И мой огонь, огонь жизни, пусть и долгой, пусть и полной боли, был для этой вечной мерзлоты пыткой.
Существо взвыло. Впервые в его «голосе» прозвучала настоящая эмоция. Не тоска. Боль. Ему было больно от моего присутствия.
В этот миг с края переулка донёсся голос Ары. Она не кричала заклинаний. Она пела. Старую, горловую, шаманскую песню, полную хрипоты и земли. Песню о границах, о порогах, о том, что у каждого места есть свой страж и своя цена.
И пока я горела, удерживая тень, а Ара пела, укрепляя границы, Джихун сделал то, чего от него никто не ждал.
Он поднёс флейту к губам. И дунул.
Звука не было. Вернее, он был, но на частоте, которую не слышало ухо. Я почувствовала его вибрацию в костях. Это была не музыка. Это был чистый, необработанный крик. Крик его боли, его тишины, его ярости за меня, за себя, за наш хрупкий мир. Крик, вывернутый наизнанку, прошедший через фильтр кости монаха и искажённый слух.
И этот беззвучный визг попал в резонанс.
Свет от моих хвостов, песня Ары и тихий крик Джихуна — три разных вибрации, три разных сущности — сплелись в один плотный, невидимый узел. И этот узел с силой ударил по дымчатой тени.
Раздался не грохот, а глубокий, всасывающий звук. Будто огромную рану затянули пластырем. Тень, существо, забилось в моих объятиях, его форма рвалась и пульсировала. Дыры-глаза расширились в немом вопле.
И тогда лунный свет в переулке… изменился. Из медово-жёлтого он стал холодным, голубоватым, как свет экрана. И в этом свете я увидела то, что начертила Ара. Её соляная спираль загорелась. Не жёлтым, а ослепительно белым, ледяным пламенем. Это был не огонь. Это была граница. Проявленная, осязаемая, как лезвие бритвы.
Тень рванулась прочь от меня, к краю круга. Но куда бы она ни метнулась, её встречала стена из этого белого, безжалостного света. Она была в ловушке. Не в физической. В ритуальной. В ловушке из трёх нитей: шаманской защиты, искажённой человеческой воли и силы духа, не желавшего забывать.
Оно металось, бесформенное тело било о невидимые стены, и с каждым ударом от него отрывались клочья дыма, которые тут же таяли в холодном свете. Его внутренний голос, раньше звучавший в голове, теперь превратился в сдавленный, далёкий шёпот, полный недоумения и гнева.
—Зачем?.. Зачем бороться?.. Мы предлагали покой… мы предлагали… стать памятью…
— Мы хотим быть живыми, — выдохнула я, падая на колени. Силы покидали меня. Хвосты медленно втягивались, потускневшие, почти прозрачные. — Даже если это больно. Даже если это страшно. Это наше.
Последнее, что я увидела, прежде чем сознание поплыло, — это то, как белый свет спирали сомкнулся в центре, там, где было существо, с резким, беззвучным вспышкой. Не взрывом. Исчезновением.
И тишина, которая воцарилась после, была уже не звенящей и не враждебной. Она была просто тишиной ночного города. Усталой. Пустой. Целой.
Кто-то подбежал ко мне, упал рядом на колени, обхватил моё лицо руками. Джихун. Его губы шевелились, он что-то говорил, но я не слышала. Я видела только его глаза — полные ужаса, облегчения и той самой, невыносимой нежности, которая обожгла меня сильнее любой тени.
Потом подбежала Ара, её лицо было мокрым от слёз и пота. Она что-то кричала, трясла моё плечо.
Я попыталась улыбнуться. У меня получилось, кажется. Потому что они оба, увидев это, разрыдались.
Мы лежали втроём на холодном, грязном асфальте, под безразличной луной, среди потухших следов соляного круга. Мы не победили. Мы отгородились. Мы купили время. Ценой почти что всего.
Но мы были живы. И мы были вместе. И пока это было так, любая тень, любая память, любое «тогда» могло подождать. Потому что наше «сейчас», с его болью, страхом и этой дикой, немыслимой связью, было сильнее.