Ара шла впереди, её рюкзак, набитый травами, углями и глиняными чашами, позвякивал на ходу. Она вела нас не в злосчастный переулок, а к подножью горы, на окраину города, где начинались заброшенные огороды и старая вишнёвая роща. Место было ничьим: не город, не природа. Граница. Именно то, что было нужно.
— Здесь, — сказала Ара, сбрасывая рюкзак на промёрзлую землю. — Почва чистая. Никто не хоронил здесь ни собак, ни людей. И отсюда… — она махнула рукой в сторону темнеющего силуэта гор, — отсюда должен быть слышен колокол. Когда подует ветер с востока.
Она принялась за работу с сосредоточенной жестокостью хирурга. Расчистила площадку, вырвав сухую траву руками. Разложила кусок грубого холста. На нём расставила чаши: одну с тлеющими углями, другую с водой из горного ручья, третью — пустую. Из рюкзака появились пучки полыни, шалфея, ветки можжевельника. Воздух быстро наполнился горьким, дымным запахом, который щипал глаза и заставлял чихать.
— Разденься, — бросила она мне, не глядя. — До пояса. И ляг здесь.
Она указала на холст. Я посмотрела на Джихуна. Он кивнул, его лицо в синем свете зари было нечеловечески бледным. Я сняла свитер, футболку, осталась в джинсах. Кожа покрылась мурашками от холода. Я легла на спину. Холст пах пылью и сухими травами. Земля под ним была твёрдой, неровной.
Ара села у моих ног, закрыла глаза, начала тихо напевать ту же самую горловую песню, что пела в переулке. Но теперь она звучала не как барьер, а как приглашение. Как зов.
— Теперь ты, — сказала она, открыв глаза и глядя на Джихуна. — Найди волну. Поймай её. И веди её сюда. Не ушами. Всем, что осталось.
Джихун отступил на несколько шагов, встал лицом к горам. Поднял камертон, но не ударил по нему. Он просто держал его перед собой, как компас. Закрыл глаза. Его тело обмякло, потом снова напряглось. Он ловил что-то в воздухе, в вибрациях предрассветной тишины. Ветер действительно потянул с востока, холодный, несущий запах хвои и камня.
Я лежала и смотрела в синеющее небо, где уже таяли последние звёзды. Страх был, но странный, отстранённый. Как будто я наблюдала за всем со стороны. Ара бросила щепотку полыни на угли. Вспыхнул густой, белый, удушливый дым. Он потянулся ко мне, обвивая ноги, живот, грудь. Он пах горькой правдой.
— Дыши, — приказала Ара. — Вдыхай это. Пусть проникнет внутрь.
Я повиновалась. Дым входил в лёгкие, обжигал, вызывал кашель. Но с каждым вдохом моё тело становилось тяжелее. Заземлённее. Я чувствовала каждый камень под спиной.
И тогда Ара взяла мою правую руку. В её руке блеснула длинная, тонкая игла из тёмного металла.
—Первое — выпустить яд, — сказала она, и её голос звучал отчуждённо, как голос судьи. — Твоя кровь несёт в себе память о нём. Её нужно обновить.
Она быстрым, точным движением проколола мне подушечку безымянного пальца. Боль была острой, чистой. Выступила капля крови. Но не красной. Почти чёрной, густой, как смола. Ара поднесла чашу с водой, и я опустила палец в ледяную жидкость. Чёрная капля растеклась, как туча, затем медленно растворилась, окрасив воду в грязно-серый цвет.
— Видишь? — прошептала Ара. — Это не твоё. Это налипшая грязь.
Она продолжила. Иглой она нанесла на мою грудь, живот, плечи не символы, а точки. Как акупунктура. Но каждая точка была входом. Местом, где скопилась чужая память. После каждого укола она прижимала к ранке комочек ваты, пропитанный настоем каких-то горьких трав. Боль была разной: где-то острой, где-то глубокой, ноющей. А где-то… не было боли. Было пустое, ледяное онемение. Особенно там, где начинался сломанный хвост.
— Здесь мёртвая зона, — констатировала Ара, нажимая пальцем на место у основания позвоночника. — Он не чувствует. Не живой. Это не рана, Соён. Это гробница. Часть тебя, которая умерла тогда, с той заколкой в волосах.
Она говорила то, что я знала, но боялась признать. Сломана была не просто кость или энергетический канал. Сломана была часть моей души. Заморожена в момент того предательства.
— Что с этим делать? — выдохнула я, и голос мой прозвучал детским, беспомощным.
— Разбудить, — сказала Ара. — Или похоронить окончательно. Но для этого нужен звук. Настоящий. Не тот, что мы создавали. Природный. Божий, если хотите. — Она посмотрела на Джихуна. — Он почти поймал. Чувствую.
Джихун стоял неподвижно, как статуя. Только его пальцы, сжимающие камертон, дрожали от нечеловеческого напряжения. Ветер усилился. И тогда, откуда-то издалека, с гор, донёсся звук.
Не густой удар бронзы. Сначала — тонкий, высокий, почти звенящий гул. Как будто кто-то провёл смычком по краю хрустальной чаши. Это был первый, чистый звук колокола храма Посонса. Он пронзил утренний воздух, и Джихун вздрогнул всем телом, как от удара током.