Глава 2
Цитата: «Когда тебе девять хвостов, ты учишься прятать не их, а глаза. Потому что именно в них люди видят ту бездну, которую боятся признать в себе».
Дождь начался под утро. Не настоящий, а тот, сеульский — мелкий, настырный, превращающий неон в слепые радужные пятна. Я закрыла кафе, провернула ключ в замке до щелчка. Холодная влага сразу же впилась в капрон колготок, зашипела на разогретом асфальте.
Я пошла не домой. Ноги сами понесли меня по знакомому маршруту — узкими переулками, мимо спящих мусорных баков и граффити, выцветших под дождём. Я шла, и сломанный хвост ныл тупой, глубокой болью, будто в кость вставили ржавый гвоздь. Он всегда так реагировал на неё. На сырость. На память.
Лавка Пак Сонбина пряталась в тупике за рынком Кванджан. Днём здесь толкались торговцы, кричали о свежести осьминогов, пахло рыбой и ферментированной капустой. Сейчас же тупик был пуст и молчалив, лишь одинокий фонарь мигал, борясь с рассветом. Вывески не было. Только потускневшая дверь из тёмного дерева и маленькое окошко, заставленное всякой всячиной: сломанные часы, пожелтевшие свитки, кукла без глаза, пузырьки с неведомыми травами.
Дверь скрипнула, едва я коснулась ручки — будто ждала. Внутри пахло пылью, сушёным перцем, полынью и чем-то ещё… старым. Очень старым. Запахом вещей, которые помнят руки, давно истлевшие в земле.
Лавка была одним помещением, заваленным до самого потолка. Полки гнулись под грузом книг без переплётов, керамических горшков, связок кореньев, пучков засушенных растений. На прилавке в беспорядке лежали монеты разных эпох, перья, камни с дырками. Воздух был густым, словно его тоже можно было потрогать.
— Ты ходишь слишком громко для лисицы, — раздался голос из темноты в глубине. Сухой, как шелест палой листвы. — И пахнешь тревогой. Она горькая, как незрелая хурма.
Из-за завесы из бисера вышел Пак Сонбин. Он выглядел на свои шестьдесят — морщины, как карта забытых троп, седые волосы, собранные в небрежный пучок, просторная одежда из некрашеного льна. Но глаза… глаза были молодыми. Не по возрасту. По сути. В них плавала тихая, бездонная усталость всего, что видело слишком много рассветов.
— Меня нашли, сонсаним, — сказала я, не тратя времени на церемонии. Я скинула мокрое пальто, повесила его на спинку стула, который, похоже, ждал меня. Дерево было тёплым, будто его только что освободили.
— Тебя не «находят», дитя. Ты либо прячешься достаточно хорошо, либо нет, — он подошёл к прилавку, начал перебирать связку сушёных грибов. Его пальцы, узловатые и ловкие, двигались беззвучно. — Змея всегда знала, где ты. Она просто ждала удобного момента. Когда ты станешь… мягче.
Последнее слово он произнёс без осуждения. Констатация факта.
— Он приходил к Аре, — выдохнула я, садясь на стул. Усталость накрыла внезапно, тяжёлая и липкая, как дождевая вода. — Стоял и смотрел.
— Он проверяет границы. Ищет слабину в твоей обороне. Твоих друзей. — Сонбин бросил грибы в каменную ступку, начал толочь пестиком. Ритмичный, медитативный звук заполнил лавку. — Ара… она отказалась от дара, но дар от неё не отказался. Он чувствует в ней угрозу. Потенциальную. Как чувствует и твою новую… заинтересованность.
Моё сердце сжалось. «Новая заинтересованность». Так буднично.
— Это не заинтересованность. Это… — я искала слово.
— Неважно, как ты это назовёшь, — перебил он мягко, но непреклонно. — Важно, что это отвлекает. Смещает фокус. Делает тебя видимой. Для таких, как он, эмоциональная связь — яркий огонь в ночи. Особенно, если в ней есть музыка.
Я вздрогнула. Он поднял на меня свои старые-молодые глаза.
— Да, я слышал. Саунд-дизайнер. Он слышит миры, которые другим не дано. Слышит дыры в реальности. И тебя, должно быть, он слышит громче всех. Твоё дыхание. Шуршание хвостов. Стук того самого, сломанного.
Стыд. Горячий, острый, как нож, вонзился мне под рёбра. Я почувствовала себя обнажённой. Не в физическом смысле — к этому я давно привыкла. А в сущностном. Будто этот старик видит не только мою форму, но и все трещины на моей душе, все тёмные уголки, куда я сама боюсь заглядывать.
— Что мне делать? — спросила я, и в моём голосе прозвучала та самая юность, которой у меня не было. Беспомощность.
Пак Сонбин перестал толочь. Высыпал толчёный порошок на квадрат рисовой бумаги, ловко завернул в аккуратную пирамидку.
— У тебя есть три пути, дитя. Первый: бежать. Сменить город, имя, лицо. Ты это умеешь. — Он протянул мне свёрток. — Второй: сражаться. Вырвать ему глотку, пока он не вырвал твой последний хвост. Рискованно. Он стар и хитер. Третий…