Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня, в прошлое или будущее.
— Третий? — прошептала я.
— Остаться. Жить. Рискнуть тем, чего ты боишься больше всего. Привязаться. Полюбить. Стать уязвимой. — Его губы тронула едва заметная, печальная улыбка. — Это самый опасный путь. Потому что на нём ты можешь потерять не только хвосты. Ты можешь потерять себя. Или, что страшнее, обрести.
Я взяла свёрток. Он был тёплым.
— Что это?
— Полынь, кора ивы, пепел от сожжённого шелкового шнура, — перечислил он. — Не защитит от змеи. Но поможет сломанному хвосту болеть меньше. И… немного скроет твой внутренний шум. От тех, кто слушает.
Я кивнула, сунула свёрток в карман. Благодарить было не за что. Он не давал подарков. Всё в этой лавке имело свою цену, просто плата не всегда выражалась в деньгах.
— Он вернётся, — сказал Пак Сонбин, возвращаясь за прилавок. — Через три дня. На полную луну. Он захочет поговорить. Не встречай его в одиночестве. И не на своей территории.
Я уже шла к двери, когда его голос снова остановил меня.
— Девятихвостая.
Я обернулась.
— Да?
— Он — человек. Но в нём есть трещина. Такая же, как в тебе. В неё затекает музыка, и вытекает боль. Будь осторожна. Не исцеляй его, пока не готова принять его тьму. И не позволяй ему исцелять тебя, если не хочешь, чтобы он увидел все твои шрамы.
Я вышла. Рассвет уже пробивался сквозь пелену дождя, окрашивая всё в грязно-серый цвет. Свёрток в кармане казался раскалённым углём. Я шла домой, но мысли были далеко. В кафе, где тихий человек с глазами цвета ночи слушал музыку, которой не было.
---
Сон не шёл. Я лежала на полу своей однокомнатной квартиры, глядя в потолок. Окно было открыто, но дождь почти прекратился, осталась лишь морось, шепчущая по подоконнику. Я раскинула руки, позволила своему истинному облику проявиться на мгновение — только для себя, в темноте.
Шелест. Тёплый, бархатистый. Восемь хвостов развернулись веером по полированному дереву пола, мягко светясь в темноте призрачным лисьим светом. Девятый, короткий, со шрамом, похожим на молнию, лежал отдельно, почти не двигаясь. Я провела по нему рукой. Боль была глухой, знакомой. Старым товарищем по несчастью.
Предательство. Клинок, отравленный молитвой шамана. Крики. И его лицо… человеческое лицо, которое я любила, искажённое не страхом, а отвращением. «Чудовище», — прошептал он тогда. И я поверила ему. На тысячу лет.
Я сжала пальцы в кулак. Хвосты исчезли, втянулись обратно в ту точку в позвоночнике, где реальность искажалась, чтобы вместить их. Я снова стала Хан Соён. Просто девушкой. Просто бариста.
На тумбочке замигал экран телефона. Сообщение от неизвестного номера.
Неизвестный: Ваше дыхание сегодня вечером сбилось на три такта. Что-то случилось?
Ледяной комок сжался у меня в горле. Я уставилась на строки. Он слышал. Слышал даже это. Через стены, через улицы.
Мои пальцы зависли над экраном. Что отвечать? Отрицать? Играть дальше? Предупреждать?
Я выбрала что-то среднее.
Я: Вы слишком внимательно слушаете, господин саунд-дизайнер. Это может быть опасно.
Ответ пришёл почти мгновенно.
Неизвестный (Джихун): Опасность — это тишина. Когда не слышно ничего, даже собственного сердца. Вы не тихие. И это… хорошо.
Я отбросила телефон, будто он ужалил. Он лежал на одеяле, экран постепенно гас, оставляя в темноте лишь отблеск. Я прижала ладони к лицу. Во рту пересохло. В груди — знакомое, давно забытое смятение.
Он не боялся. Он… интересовался. И в его интересе не было жажды охотника, как у Ёнчхоля. Не было и страха обывателя перед необъяснимым. Было признание. Признание чего-то иного, сложного, но не обязательно враждебного.
Это было хуже. В тысячу раз хуже.
Я встала, подошла к окну. Напротив, на крыше соседнего дома, сидел ворон. Он смотрел прямо на меня, не мигая. Я знала эту птицу. Глаза Ёнчхоля.
Мы смотрели друг на друга через полоску рассветного неба. Я не отводила взгляда. Пусть видит. Пусть знает, что я не сбегу. Не в этот раз.
Через несколько минут ворон взмахнул крыльями и растворился в сером утре. Но предупреждение осталось висеть в воздухе, густым и тяжёлым, как обещание бури.
У меня было три дня. Три дня до полной луны. Три дня, чтобы решить — бежать, сражаться или остаться. И возможно, всего три дня, чтобы понять, чего на самом деле хочет тихий человек, который слышит музыку в моём дыхании и не убегает от неё.
Я повернулась, взяла со стола свёрток от Пак Сонбина. Развернула. Внутри лежал серый порошок. Я взяла щепотку, положила на язык. Горько. Невыносимо горько. Как правда. Как будущее.
Но где-то под этой горечью, глубоко-глубоко, прятался слабый, едва уловимый привкус ивы. Свежести. Возможности нового начала.
Я знала, что это иллюзия. Но в ту минуту, с горьким пеплом на языке и с видом пустой крыши напротив, мне этого хватило.