Глава 3
Цитата: «Музыка — это язык без слов. А потому — самый честный. В нём нельзя солгать, можно только замолчать. Или закричать».
На второй день я решила его найти. Не ждать, не гадать. Найти.
Это было глупо. Опасно. Противоречило всем инстинктам выживания, которые я копила столетиями. Но в груди сидело жгучее, настырное любопытство, разъедавшее осторожность, как кислота. Кто он? Почему слышит? Что ещё он видит в этом городе, полном спящих духов и невидящих людей?
Я знала его имя. Ли Джихун. Этого было достаточно. Интернет — странная и страшная штука, даже для таких, как я. За час я узнала, что у него есть сайт-портфолио. Неброский, чёрно-белый. Там были перечислены проекты — малобюджетные инди-фильмы, короткометражки, одна документалка о заброшенных храмах в горах. Была студия звукозаписи, где он иногда работал. И танцевальная студия, где он преподавал по вечерам. Именно туда я и отправилась.
Студия находилась в старом промышленном здании, переделанном под арт-пространство. Грубые кирпичные стены, высокие потолки с оголёнными коммуникациями. Звук ударов по линолеуму, тяжёлое дыхание, счёт тренера — всё это вырывалось на улицу, стоило мне приоткрыть тяжёлую дверь.
Я зашла тихо, прижалась к стене в полумраке зала. Свет софитов лился на полированный пол, где двигались люди. И среди них — он.
Это был другой Джихун. Не тот тихий ночной посетитель. Его тело было жидким огнём, точным и мощным. Он демонстрировал связку — сложные, ломаные движения, переходы с пола в стойку и обратно. Мышцы спины играли под мокрой от пота майкой, лицо было сосредоточено, лишено той отстранённости, что я видела в кафе. Здесь он был в своей стихии. Здесь он был цельным.
Я смотрела, затаив дыхание. И вдруг — я почувствовала. Не эмоции. Нет. Что-то другое.
Ритм.
Ритм его движений совпадал с ритмом его дыхания, который я слышала той ночью. Это была та же самая музыка, только выраженная телом. Сложная, полиритмичная, с синкопами и внезапными паузами. Музыка, в которой была и грусть, и ярость, и невероятная, сдерживаемая сила. Я закрыла глаза на секунду, позволив этому паттерну окутать меня. И в тот миг мой сломанный хвост… не дрогнул. Не заболел. Он просто натянулся, как струна, и замер, слушая.
— На раз-и-два! И — замираем! — крикнул он, голос, прорезающий шум музыки, хриплый, но властный.
Музыка смолкла. Тела застыли в изнеможении. Он обернулся, чтобы что-то сказать группе, и его взгляд скользнул по залу. Проскочил мимо. Вернулся. Остановился на мне.
В его глазах мелькнуло удивление. Затем — что-то вроде понимания. Он что-то быстро сказал ученикам, кивнул и направился ко мне, вытирая лицо и шею полотенцем.
— Я не думал, что вы танцуете, — сказал он, останавливаясь на почтительном, но не холодном расстоянии. От него пахло горячей кожей, солью и чем-то чистым — можжевельником или сосной. Запах леса посреди города.
— А я не думала, что вы так… громки, — ответила я, и мои губы сами собой потянулись в улыбку. Не дежурную, баристашную. Настоящую. Чуть смущённую.
Он усмехнулся, один уголок рта поднялся выше другого.
— Только здесь. В жизни я тихий. — Он накинул на плечи худи. — Вы пришли… за кофе? Кажется, мы далеко от «Мираля».
— Я пришла слушать, — выпалила я и тут же пожалела. Слишком прямо. Слишком честно.
Но его глаза лишь сузились, изучая меня. В них не было подозрительности. Было… любопытство. То же самое, что грызло меня.
— Здесь шумно, — сказал он. — Гораздо громче, чем нужно. Пойдёмте.
Он не спросил, хочу ли я. Просто повернулся и пошёл к чёрному ходу. Я последовала, как загипнотизированная.
Мы поднялись по железной лестнице на крышу. Вечерний воздух был прохладным, прозрачным. Сеул лежал внизу, зажигая первые огни. Здесь, наверху, царил ветер и тишина — та особая, высотная тишина, полная далёких гулов.
Он сел на парапет, спиной к бездне, будто не боялся упасть. Я прислонилась к нему боком, оставив между нами сантиметры пустоты, которые казались пропастью.
— Вы сказали, что слышите музыку, — начала я, глядя на горизонт. — Какую?
Он помолчал, глядя куда-то внутрь себя.
— Всю. Дыхание города — это бас-линия. Шум шин по мокрому асфальту — хай-хэт. Скрип фонарного столба на ветру — струнные. Голоса людей… — он замолчал. — Голоса — это самое сложное. В них всегда два трека. То, что говорят. И то, что чувствуют. Они редко совпадают. Это диссонанс. Иногда красивый. Чаще — болезненный.