Она развернула ткань. Внутри лежали три предмета.
1. Короткий кинжал. Лезвие тёмное, матовое, будто воронёное, с выгравированными вдоль обуха мелкими, стилизованными иероглифами. Рукоять из жёлтой кости, потёртой до гладкости.
2. Колокольчик из тусклой, почерневшей бронзы. Внутри — не язык, а засохший, сморщенный стручок какого-то растения.
3. Небольшой мешочек из красного шёлка, туго затянутый золотым шнурком.
— От бабушки, — коротко пояснила Ара, дотрагиваясь до кинжала. — Говорила, выкован из железа, в которое попала молния. Рукоять… — она замолчала, сглотнув. — Из рога лесного духа, который сам пришёл умирать к порогу нашего дома. Колокольчик — чтобы сбить с толку, не дать сконцентрироваться. А в мешочке… пепел священного дерева и мои волосы. Для связи. Чтобы я могла тебя найти, если… если потеряешься.
Последние слова она выдавила из себя шёпотом. Я увидела в её глазах не просто дружескую тревогу. Я увидела знание. Она выросла в семье шаманов. Она всегда догадывалась. Просто отказывалась верить. А теперь верить пришлось.
— Спасибо, — сказала я искренне, и голос сорвался. Я взяла кинжал. Он лёг в ладонь идеально, будто стал её продолжением. От костяной рукояти шло слабое, сонное тепло. — Но тебе нельзя оставаться. Он будет бить по тебе, чтобы добраться до меня.
— Я уже в этой игре, подруга, — Ара усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Он пришёл ко мне. А я, знаешь ли, обидчивая. И у меня есть баллончик с перцем, смешанным с железными опилками. Бабушкин рецепт.
— Остаёмся вместе, — твёрдо сказал Джихун. Он не просил. Он заявлял. — Здесь. У него есть преимущество на улице, в темноте. Здесь… есть порог. И мы.
Я смотрела на них — на дерзкую, смертную девушку с шаманскими безделушками и на тихого человека, слышащего музыку тьмы. Моё оружие и моя слабость. И поняла, что готова разорвать в клочья любого, кто к ним прикоснётся. Даже если для этого придётся выпустить наружу всё, что я так тщательно прятала.
Мы заперли дверь, выключили неоновую вывеску. Кафе погрузилось в полумрак, освещённое лишь дежурной лампой под потолком и голубоватым светом кофемашины в режиме ожидания. Я расставила стулья, освободив пространство в центре зала. Ара начертила что-то мелом у входа и у задней двери — не круги, а ломаные, угловатые узоры, которые щипали глаза, если смотреть на них слишком долго. Джихун сел у стены, закрыл глаза, наушники повесил на шею. Его лицо стало маской сосредоточенности.
— Что ты делаешь? — тихо спросила я.
— Слушаю периметр, — так же тихо ответил он, не открывая глаз. — Если он приблизится, музыка изменится. Я дам знать.
Я кивнула, подошла к большому окну. Луна ещё не поднялась над крышами, но небо уже посветлело, стало жидким и бездонным. Воздух в кафе начал менять вкус. Пахло теперь не кофе, а озоном, как перед грозой, и едкой, сладковатой полынью от мешочка Ары.
Я положила кинжал на стойку, снял фартук. Под плотным свитером кожа горела. Хвосты, все девять, шевелились у основания позвоночника, будто просыпаясь. Сломанный дёргался, но боль была приглушённой, далёкой. Я позволила им проявиться — не полностью, не в материи, но в энергии. Тёплый, невидимый веер за спиной, который ощущался лишь мной. Сила, древняя и дикая, заструилась по жилам.
Вдруг Джихун вздрогнул и резко открыл глаза.
— Идёт, — выдохнул он. Лицо его стало пепельным. — Со стороны переулка. Музыка… Боже, какая музыка. Холодная пустота. Звук чешуи по камню. И… колокольчик. Тонкий, ясный, как лёд.
В ту же секунду погас уличный фонарь напротив окна. Темнота сгустилась, стала осязаемой. Воздух в кафе похолодел на несколько градусов. На стекле окна выступил узор инея, расползаясь паутиной трещин.
Дверь не открылась. Она… растворилась.
Точнее, дерево вокруг замка потемнело, обуглилось и осыпалось трухой, оставив аккуратную дыру. И через эту дыру в помещение вплыл он.
Гу Ёнчхоль.
Он был в человеческом обличье — высокий, худой, в длинном пальто цвета мокрого асфальта. Но облик этот плыл, мерцал. На миг сквозь него проступали контуры чего-то длинного, чешуйчатого, с парой дымчатых, немигающих глаз по бокам узкой головы. Он пах зимней рекой, тиной и медью.
— Маленькая лисичка, — его голос был шелестящим, ласковым, как поцелуй ядовитой змеи. — Я говорил, что вернусь. И пришёл не с пустыми руками. Принёс… воспоминания.
Он протянул руку. На ладони лежал предмет. Старая заколка для волос, тускло-серебряная, в виде цветка сливы. Моя заколка. Из той жизни. Из той весны.
В груди у меня всё оборвалось. На миг мир поплыл. Я услышала звон в ушах, смешавшийся с яростным, глухим рычанием, который вырвался из моей собственной груди.
— Где ты это взял? — мой голос прозвучал чужим, низким, налитым тысячелетней яростью.