— На могиле, — просто сказал он, и его губы растянулись в беззубой улыбке. — Той самой. Ты же так и не сходила попрощаться. Неблагодарно. После того, как он так… ярко умер за тебя.
Это был удар ниже пояса. Грязный, точный, смертельный. Боль от сломанного хвоста вспыхнула с новой силой, пронзив меня насквозь. Я отшатнулась, схватившись за стойку.
Рядом что-то свистнуло. Ара бросила в него колокольчик. Тот пролетел сквозь туманный контур и ударился о стену с сухим треском. Но бронза зазвенела — высоко, пронзительно, ненатурально. Звук впился в тишину, как шило.
Ёнчхоль вздрогнул, его образ на миг поплыл. Он повернул голову к Аре с медленным, неестественным поворотом удава.
— Шаманёнок. Отщепенец. Твой запах противен.
— Иди к чёрту, тварь! — крикнула Ара, выхватывая баллончик.
Но он был уже слишком близко. Его рука, удлинённая, гибкая, как хлыст, метнулась к её горлу.
Я не думала. Я действовала.
Время замедлилось. Я сдвинулась с места, и мир превратился в размытое пятно. Моя рука схватила кинжал со стойки. Моё тело встало между Арой и этой… этой вещью. И я выпустила хвосты.
Не для вида. Для силы.
Воздух с гулким хлопком расступился. Восемь сияющих, лисьих хвостов, похожих на сплетённые из лунного света и тени шлейфы, веером раскрылись за моей спиной, заполняя пространство кафе мерцающей энергией. Девятый, короткий и тёмный, подрагивал, как раненое животное. Свет от них отбрасывал на стены дикие, пляшущие тени.
Ёнчхоль замер, его глаза-щелки сузились с интересом.
— Вот она, настоящая, — прошипел он с одобрением. — Наконец-то. Без масок.
Я не стала разговаривать. Я ударила.
Кинжал взвился, описывая дугу, заряженную всей моей яростью, всей болью от его слов. Он парировал движением, которое было слишком быстрым для человеческого глаза, но не для моего. Его рука встретила лезвие — и раздался скрежет, будто я ударила по скале. Из разреза на его руке не хлынула кровь. Посыпалась чёрная, мелкая пыль, пахнущая гнилым пергаментом.
Мы сошлись в центре зала. Это не был красивый поединок. Это была резня. Тени, скорость, звон кости о лезвие, шипение, когда мои хвосты, словно щупальца, хлестали по его туманной форме, разрывая её. Он отвечал холодом — ледяным дыханием, которое покрывало пол инеем, и ядовитыми, невидимыми жалами, мелькавшими в воздухе. Одно из них впилось мне в плечо. Боль была мгновенной и жгучей, как укус осы, умноженный на тысячу. Я зарычала, вырвала жало вместе с клочком свитера и плоти.
Внезапно в этой какофонии возникла музыка.
Не та, холодная, змеиная. Другая.
Тихая, настойчивая, ритмичная. Бой барабанов? Нет. Стук сердца. Но не моего. Человеческого. Частого, испуганного, но не сломленного. И поверх — мелодия. Простая, чистая, как свирель. Она лилась откуда-то сбоку.
Джихун.
Он стоял, прислонившись к стене, глаза закрыты, лицо искажено невероятным усилием. Он не играл на инструменте. Он был инструментом. Музыка исходила от него самого — из сжатых кулаков, из стиснутых зубов, из каждой поры. Он направлял её на Ёнчхоля.
И это работало.
Змей замедлился. Его движения потеряли грацию, стали резкими, рваными, будто он пытался плыть против течения. Его лицо, и без того нестабильное, исказилось гримасой раздражения, почти боли.
— Заткнись, смертный! — зашипел он, отмахиваясь от звуков, как от слепней.
Это была наша chance. Я собрала всю силу в кулак, в хвосты, в лезвие кинжала и рванулась вперёд, наночая удар прямо в туманную середину его груди.
Но он был хитер. Слишком хитер.
Вместо того чтобы принять удар, он… растворился. Мой кинжал пронзил пустоту. А из этой пустоты, прямо у меня за спиной, материализовалась его рука, сжатная в кулак. Он целился не в меня.
Он целился в Джихуна.
— НЕТ! — крикнула я, но развернуться уже не успевала.
Крик Ары. Глухой удар. И… тишина.
Музыка оборвалась.
Я обернулась. Джихун лежал на полу, прижав ладони к ушам. Из носа у него струилась алая кровь. Его глаза были широко открыты, полы ужаса и физической боли. Удар пришёлся не по телу. По дару. По тому, что позволяло ему слышать.
Ёнчхоль, снова обретя форму у выхода, смотрел на это с холодным удовлетворением.
— Тише теперь, — констатировал он. — Гораздо тише.
Я увидела красное. Не метафору. Буквально. Весь мир залило багровой, кипящей пеленой ярости. Все эти века сдержанности, осторожности, страха — испарились. Осталось только одно.
Убить.
Мой рык сотряс стёкла в окнах. Хвосты вспыхнули ослепительным, неласковым светом. Я больше не была Хан Соён. Я была тем, кем меня когда-то назвали. Чудовищем.
Я бросилась на него. И на этот раз не было финтов, не было тактики. Была грубая, первобытная сила. Я вцепилась в него, обвив хвостами, как удавами, ломая это туманное тело, вонзая кинжал снова и снова. Он шипел, извивался, его холод жёг мою кожу, но я не чувствовала боли. Только всепоглощающую жажду уничтожения.
Мы вылетели через дыру в двери, в ночь, на пустынную улицу. Он пытался уйти в тень, стать туманом, но мои хвосты, сияющие, как пойманные в ловушку звёзды, удерживали его материю, не давая рассыпаться.
— Ты… сошла с ума… ради них? — выдавил он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на изумление.
— Я жива, — проскрежетала я. — Ради себя.
И вложила всю свою сущность, всю накопленную за века мощь в последний удар кинжалом. Лезвие, заряженное силой лисьих хвостов и слепой яростью, вошло в то место, где у змеи должно быть сердце.
Раздался звук, похожий на треск ломающегося огромного кристалла. Ёнчхоль замер. Его форма затрепетала, стала прозрачной. Из раны хлынул не свет и не кровь, а поток холодного, чёрного пара, который тут же стал рассеиваться в ночном воздухе.
— Это… не конец, лисичка… — прошептал он, и его голос был уже эхом. — Твоё место… с нами… в тени… Ты никогда… не будешь… своей… среди них…
И он рассыпался. Рассыпался на тысячи чёрных, сухих чешуек, которые ветер тут же разнёс по переулку.
Я стояла на коленях посреди улицы, тяжело дыша. Хвосты медленно угасали, втягиваясь обратно. От кинжала в моей руке осталась лишь рукоять — лезвие испарилось вместе с ним. Пальто, холод и страх — всё ушло.
Тишина. Настоящая, оглушительная тишина.
Потом — слабый стон из кафе.
Джихун.
Я вскочила и бросилась внутрь. Ара уже сидела рядом с ним, пытаясь приподнять его голову. Его лицо было белым, как бумага, кровь из носа текла по подбородку, пачкая рубашку. Он дышал поверхностно, часто, глаза были открыты, но взгляд не фокусировался. Он смотрел в пустоту, полный ужаса.
— Он не реагирует, — голос Ары дрожал. — Он меня не слышит. Он… он ничего не слышит.
Я опустилась рядом, осторожно взяла его лицо в ладони. Его кожа была ледяной.
— Джихун, — позвала я тихо. — Джихун, посмотри на меня.
Его зрачки медленно, с огромным усилием, поползли в мою сторону. В них не было музыки. Не было того сложного, глубокого света. Там была только пустота. И боль. Глубокая, невыносимая боль того, кто потерял часть себя.
Он видел меня. Но не слышал. Ни моего голоса. Ни моего дыхания. Ни музыки мира.
Он был в полной, абсолютной тишине.
И виной тому была я.
В горле встал ком. Мир поплыл. Я прижала его голову к своему плечу, чувствуя, как моё собственное тело начинает дрожать. Ара обняла нас обоих, прижимаясь щекой к моей спине.
Так мы и сидели, среди разгромленного кафе, под холодным светом одинокой лампы, трое сломленных существ под полной, безразличной луной. Победителей не было. Проигравших — трое.
Я смотрела в его пустые глаза и знала — пока он не вернётся из этой тишины, моя победа не будет стоить ровным счётом ничего.