— Готов, — дёргает головой мой противник, принимая стойку.
— Парень, готов?
— Да, — киваю, прислонившись спиной к стеклу.
— В бой!
Как только прозвучала команда, граф срывается с места, действуя уже куда менее сдержанно, чем в тот раз на турнире.
Он целит кулаком, пропитанным силой, мне в лобешник. Перчаток света на этот раз нет — это же техника, а по нашим правилам их использование запрещено. Впрочем, графу и без того хватает энергии, чтобы мне пришлось несладко.
С трудом увернувшись, пробиваю ему прямой в печень, но Коршунов лихо сокращает дистанцию, принимая удары на каменный пресс. Я сам едва успеваю мотнуть головой в сторону, чтобы не попасть под его локоть. Разрываю дистанцию, отпрыгнув назад, и уже тяжело дышу. Рефлексы разогнаны, но цена этому — мой нормальный сердечный ритм и дыхалка.
— Давай, парень, ты справишься!
— Разнесите его, Федор Дмитриевич!
— Вперёд, пацан!
Крики приглушенно доносятся из-за границы куба. Я усмехаюсь — что ж, хотя бы не все ставки в одну калитку.
Граф тем временем снова бросается в бой, не давая мне отдыхать. Несмотря на равные условия, что у меня усиление тела, что у него, я сразу же остро ощущаю нашу разницу в силе. Всё-таки, никакие эликсиры не способны покрыть разницу в четыре ступени. Впрочем, каким бы мой противник ни был опытным воином, он никогда не был чемпионом!
Мы кружим по арене, обмениваясь ударами. Постепенно противник выдыхается, но и я уже заметно начинаю сдавать. В висках стучат пудовые молоты, зрение потихоньку затягивается бордовой пеленой.
Наконец граф проводит хитрую комбинацию и ловит меня на ложный выпад. Его кулак врезается в щеку, отбросив меня назад с такой силой, что я улетаю к стеклянной стене и падаю.
С торжеством во взгляде он подходит и поднимает меня за горло, начинает душить… Я едва не теряю сознание. План появляется мгновенно, и я понимаю, что это мой единственный шанс.
— Теперь ты понял, сопляк, как опасно переходить мне дорогу? — сплевывает он на канвас и бросает меня спиной об пол. Удар, ребра трещат, я чувствую, как мутнеет сознание. Звук шагов…
Коршунов поднимает меня за волосы, видимо решив отыграться за своего сына. На его лице злое торжество.
Снова схватив за шею, он поднимает меня так высоко над полом, как вообще возможно.
Один глаз заплыл и не открывается, но даже так я вижу, как мой противник уже расслабился, думая, что дуэль у него в кармане. Что ж, это как раз то, что нужно.
Резко дернувшись, я бью его рукой в лицо. Он легко перехватывает мою руку, усмехаясь. Вот только моя нога уже летит ему в челюсть…
Шикнув от боли в паховых связках, я падаю на одно колено и тут же поднимаюсь. Граф, очевидно не ожидавший такого от сопляка, теряет равновесие и падает, и я уже готовлюсь его добить, как вдруг…
— Отец! — раздается высокий, срывающийся голос Вити Коршунова. Он то сюда на кой явился?
В куб моментально залетает Радищев, вставая между мной и упавшим на канвас графом.
Дуэль остановлена.
— Отец, там… — задыхаясь орет Витя, расталкивая телохранителей и спеша к нам. Он явно чем-то не на шутку взволнован. — В поместье… Там…
Глава 11
Внутренний двор поместья Коршуновых.
— Какие же огромные… — недовольно ворчит здоровенный мужик в разгрузочном жилете, тыкая носком сапога безжизненную серую тушу и оглядывая десятки таких же. — Откуда только вылезли? Чертовы твари…
Он в очередной раз окинул мрачным взглядом двор, который только недавно оказался полем битвы. Таких крупных прорывов он не видел давно. Да что уж там, такого он вообще никогда не видел.
— Докладывай, — кивнул Давид, заметив подошедшего подчинённого, с ног до головы перемазанного густой черной кровью.
— Боюсь, потери значительные, Давид Ахматович, — вздохнул тот. — «Вепри» лишились восьмидесяти семи человек, еще около сотни ранены. Поместье сохранили, но крыльцо и фасад разнесены в щепки. Также задело часть оранжереи и забора.
По мере доклада скулы командира заметно набухали, а кулаки сжимались сами собой.
«Вепри» были элитным отрядом на страже поместья Коршуновых. Но даже их сил едва хватило, чтобы отразить атаку иномирян, находясь при этом в усадьбе, которую можно было считать настоящей крепостью.
И хотя в этом не было вины «Вепрей», Давид все равно чувствовал себя виноватым. У него в голове раз за разом проигрывались сцены, которые наверняка еще многие месяцы будут его преследовать…