Часть 2. Глава 1
Заглядывая в минувшее, Алиса всегда видела туман. Он окутывал ее прошлое так плотно, что виднелись только чьи-то следы — оттуда, из густого тумана, неизвестные следы, по которым она должна была идти. Чей-то крик «Алиска, след в след!» будил по ночам и не давал покоя днем. Она откуда-то знала, что это не просто сон, но логичного объяснения придумать не могла. Где она оказалась, что кто-то кричал ей таким встревоженным голосом? Что могло случиться, если бы она оступилась? Или, может быть, и уже случилось, только она все позабыла.
Однажды она рассказала об этом Лене, но та заявила, что это все романтические бредни. И была, конечно, права. Пусть хоть тысячу раз слова «Алиска, след в след!» были правдой, а память она потеряла из-за чьего-то колдовства — и точка. Такие случаи бывали, просто ее никто не нашел, вот и все. Так что чудес ждать от прошлого не стоило.
Вторя стучащим в голове словам из сна, Алиса, раскинув руки, расхаживала по парапету перед зданием императорского судебного дома и вглядывалась в тонкие трещины в асфальте. Была уже осень — середина сентября, и на плечах бесполезным мешком висело старое пальто. В нем Алисе было жарко, а без него холодно. Примерно так же она чувствовала себя последний месяц — вроде бы по-прежнему таскается днями напролет по вызовам, а вроде бы и в дни, когда ее на работе нет, никто ее не хватается.
Это было неожиданно для нее самой первую очередь — даже не заметила, как привыкла к своей незаменимости. А расставаться с иллюзиями оказалось немного больно.
Дверь суда открылась, и оттуда выскочил всклокоченный Горюн. За ним явно кто-то бежал, поэтому, не успев ничего сообразить, Алиса осознала, что ее схватили за рукав пальто и бесцеремонно затолкали в машину.
— Вообразите себе, — сказал он, порывисто пристегиваясь, — что это люди вдруг решили считать меня героем.
— Ну… — немного заторможено ответила Алиса, таращась на него. — Их можно понять, сначала они поливали вас…. Ну, вы понимаете, а теперь им нужно восстанавливать репутацию и доверие читателей. Я лично слышала, что две моих соседки отказались от подписки на некоторые газеты. Правда…
— Что правда? — раздраженно поторопил ее Горюн, не отрывая взгляда от стелящейся под колесами дороги, когда Алиса замолкла.
— Правда, они обе немного сумасшедшие. Прикармливают кучу котов и каждый месяц пишут заявление в полицию, что их обворовывает католический храм. А на самом деле он стоит от нас в трех километрах. И я… я просто к тому веду, что журналисты с вами сели в лужу, а замять это не получилось, вот теперь они и бегают за вами, не хотят потерять читателей.
Это действительно было так — на следующий же день, как стало известно о невиновности Горюна, все статьи и интервью были удалены, но интернет не та вещь, откуда можно хоть что-то удалить навсегда. И об этом можно было бы забыть — в конце концов, кто в действительности будет спрашивать со СМИ достоверную информацию тогда, когда дело еще не дошло даже до суда. Но в дело вступил государственный канал, разросшийся до невероятных размеров, и по чьему-то заказу — так думала Алиса — прижал к ногтю остальные СМИ. Да и во всем остальном угадывалась мелкая информационная война между государством и частным капиталом.
Горюн передернул плечами.
— Не понимаю, почему я должен из-за этого страдать, Чернова.
Алиса вздохнула, не найдя, что бы ему ответить.
— Ну так и что решили? — спросила она.
Он раздраженно пожал плечами и ничего не ответил, напоминая ей, что не разговаривает за рулем. Разумеется, только тогда, когда ему самому удобно. Впрочем, Алиса открыла для себя то, что он-то может что угодно за рулем делать, а она разговаривать будет свободно — до тех пор, пока ее не попросят замолчать.
— Странно, что все так затягивают, — медленно проговорила она. — Питерсон ведь признался в махинациях с деньгами и шантаже, и убийство, я слышала, легко на него повесят.
Горюн скорчил кислую физиономию, но ничего не сказал.
— И что там еще доследовать, мне совершенно не ясно. А вам? Вы ведь на каждом суде бываете и ничего не рассказываете.
На самом деле ей не было это интересно, Алиса просто взяла привычку говорить с ним, как только появлялась возможность, но вот зачем — никак не получалось определиться. То ли она, гонимая чувством вины, пыталась заполнить паузы, которые в другой ситуации совсем бы ее не задевали, то ли инстинктивно пыталась вернуть его доверие.
А Горюн, и до этого не питавший к ней высоких чувств, вел теперь себя так, как Алиса однажды и предсказала самой себе. Он словно точно знал, что она теперь была готова сделать многое для него, и этим беззастенчиво пользовался. Это не проявлялось в каких-то серьезных делах, но теперь задерживаться на работе допоздна, чтобы написать какую-то неинтересную бумагу для Шпиля, потратить выходной день, чтобы вместо заболевшего кадровика простоять в пенсионном фонде за печатью и подписью, и много других мелких дел — все это стало привычным. И Алиса даже не смогла вспомнить, что он когда либо просил ее о чем-то — Горюн просто делал вид, что ему будет приятно, если Алиса поможет. И Алиса помогала, каждый раз удивляясь, что снова повелась. Во всем остальном он, в своем обыкновении, просто приказывал.