Неудачно глотнув воздуха, Алиса глухо кашлянула, и дежурный на диване чутко пошевелился, прогоняя неглубокий сон. Он молчал некоторое время, а потом спросил едва слышно:
— Что с вами?
— Замерзла…
Молчание. Дежурный принимал решение, а Алиса ощущала, как противно ей с ним разговаривать. Открывать рот снова для бессмысленных слов категорически не хотелось, и только сильная усталость не позволила ей встать и вернуться в пустую комнату.
Да и потом — там тоже было плохо. Неважно, где находиться, когда плохо — внутри тебя.
— Я сейчас подкину дров в камин.
— Не нужно. Не тревожьте ребенка.
Она все-таки встала и пошла, и тут же поняла, что еще немного — и сорвется куда-то вниз, в глубокую пропасть. Что там за ней было, она не знала, но страх заставил взять себя в руки и подавить ком в горле. Все начинается со слез — стремительное падение и утешение, приходящее после опустошительной истерики. А Алисе казалось, что ее случай — первый. Впереди была только темнота.
У двери она задержалась, прежде чем постучать, но постучала. Внутри вскоре завозились, и заспанный, усталый Горюн уставился на нее, явно ничего не понимая.
— Чего вам?
Алиса замешкалась, не зная, как объяснить, что ей нужно.
— Я… я…
И бессильно замолчала.
— Что — я-я?
Он посторонился и впустил ее в точно такую же холодную комнату.
— Ну, Чернова? — поторопил он ее, садясь на кровать и закутываясь в одеяло. — Вам плохо?
Алиса с облечением кивнула и отметила, что голос Горюна стал мягче. А он, рукой взлохматив волосы, неопределенно махнул ей, подзывая к себе.
— Садитесь сюда. Что — совсем плохо? Я просил Сан Саныча сделать вам блокаду, это ненадолго помогает удержаться на плаву. Вы как, Чернова, еще на плаву или уже все?
Они теперь оказались совсем рядом, и Алисе стало немного легче от тепла чужого тела, пусть оно и находилось все под одеялом, а снаружи стоял холод. Она просто знала про это тепло, и дышать стало проще.
— Мне кажется… я не знаю, — призналась она, запинаясь. — Я ничего не знаю, я так устала. Мы с вами ехали в машине в метель… это будто месяц назад было.
Он рассеянно кивнул, словно соглашаясь.
— Знаете, Чернова, — он снова взлохматил волосы. — Меня всегда бесила ваша манера говорить. Вы все время сбиваетесь и запинаетесь, словно разговариваете с императором накануне расстрела. А в камере я вдруг понял, что мне не хватает ваших дурацких разговоров. Хотя не думайте, что они перестали меня раздражать, но иногда это вполне мило.
Он рассеянно на нее взглянул, а Алиса из его тирады так и вовсе ничего не поняла.
— Так вам нравится или нет?
— Нет, — помотал он головой и скупо улыбнулся. — Я вел к тому, что еще немного — и вы меня разжалобите. Просто скажите, что вам нужно, и не морочьте мне голову. Я не умею читать ваши мысли.
— Побудьте со мной… и поговорите. А если не хотите, просто побудьте… мне кажется, я все куда-то падаю, в пустоту какую-то, и там ничего нет. Мне так хочется плакать, но если я расплачусь, я туда окончательно упаду. Не понимаю ничего…
Горюн, вопреки ожиданию, даже не улыбнулся, а только потряс головой, прогоняя сон.
— Я знаю, что вам поможет. Алкоголь, горячий чай и хорошая взбучка.
— Что? — переспросила она.
— Шучу, — пояснил он, как всегда раздражаясь, что до нее не дошло с первого раза. — Просто алкоголь и чай.
Горюн, накинув на нее свое одеяло, вышел, а когда пятнадцать минут спустя Алиса снова была на краю пропасти, вернулся.
В руках он держал заставленный всевозможной посудой поднос, в центре золотистым сиянием разгоняла мрак зажженная свеча, для надежности засунутая в стакан. По комнате немедленно разлился запах свежезаваренного чая и клопов.
— Коньяк? — спросила Алиса, когда Горюн пинком придвинул журнальный столик к кровати.
— Именно. Берите и пейте, станет теплее и легче. И отдайте мое одеяло.
Он сел на прежнее место, закутался и подал ей чашку. Чай пах ужасно, и вкус запаху не уступал, но Алиса заставила себя проглотить.
— Мы завтра уедем домой? — спросила она то, что ее давно мучило. — Выбросы ведь еще есть… или нет? Я… я перестала их замечать после того, как Сан Саныч сделал мне укол.
— Основные выбросы прекратились до нашего приезда, почему, как вы думаете, мы справились со всем этим без особых потерь? Мы просто собрали здесь все лишнее, все остальное ушло на разрушение поселка.