— Ну всё! — почти кричит она, сжимая и разжимая кулаки. — Это была последняя капля. Вот же паразит!
Я встаю с кресла, спешу к ней:
— Региночка, ты что? Что случилось, милая?
Подхожу, а она закрывает лицо руками, плечи вздрагивают, дыхание прерывистое.
— Всё, Верочка, я увольняюсь, — глухо произносит она, не отрывая ладоней от лица. — Он совсем с катушек слетел, представляешь?
Её голос срывается, она всхлипывает, делает глубокий вдох, пытаясь собраться.
— Он меня поцеловал. Прямо в офисе. И не просто так… ещё и на глазах у кого‑то! Я повернулась, думала, у меня в глазах двоится… — она шмыгает носом, слёзы катятся по щекам. — Брат, что ли, его был…
Я молча киваю, подтверждая ее слова. Хочу улыбнуться, но сдерживаюсь.
Регина достаёт из сумочки влажную салфетку, промакивает глаза. Руки дрожат. Глубоко, судорожно вздыхает.
— Я пошла в отдел кадров, — говорит наконец, сжимая салфетку в кулаке. — Заявление писать.
— Боже мой… — шепчу я, не зная, что ещё сказать.
— Этот мужчина всю мою жизнь перевернул с ног на голову, — произносит она почти шёпотом, но так, что каждое слово отдаётся внутри тяжёлым эхом. — И знаешь что? Хватит.
Она выпрямляется, проводит ладонью по волосам, привычное движение, которым всегда приводит себя в порядок. Пытается улыбнуться, выходит криво, жалко.
— Где же я такую высокую зарплату найду… — голос дрожит. Она сжимает дрожащие ладошки и прижимает их к груди. — Ты же знаешь, у меня дочка, няня, которую надо оплачивать, ипотека… Господи, я его ненавижу, — шепчет подруга, и в этом «ненавижу» больше боли, чем злости.
— Уж прям и ненавидишь? — слегка улыбаюсь я, пытаясь хоть чуть разрядить напряжение.
С первого дня, как появился Давид Ахмедович, добрая половина женского коллектива изменилась до неузнаваемости. Раньше в офисе царила спокойная, почти семейная атмосфера, теперь же всё пропитано скрытым соперничеством. Девушки вдруг начали приходить на работу в юбках покороче, блузках с глубоким вырезом, с макияжем ярче обычного. В коридорах то и дело слышались приглушённые обсуждения: «Видела, как он на неё посмотрел?», «А вчера он задержал её после совещания…»
Регина всегда была стильной и самой красивой в офисе, это признавали все. Она держалась особняком, с лёгкой иронией наблюдая за метаморфозами коллег.
— Офисные дурочки, — цедила она сквозь зубы, видя, как очередная сотрудница кружится перед зеркалом в приёмной, поправляя причёску. — Готовы из кожи вон вылезти, лишь бы шеф обратил внимание.
В её сарказме было что‑то защитное, будто она пыталась отгородиться от того, что сама чувствовала.
А между ней и Давидом Ахмедовичем с самого начала повисло это странное напряжение. Их взгляды пересекались и в каждом читалось нечто большее, чем просто неприязнь. В его вызов, в её сопротивление. Он нарочито игнорировал её профессионализм, а она его попытки командовать. Но каждый раз, когда он заходил в отдел, воздух будто накалялся.
И вот теперь этот поцелуй. Не случайный, не мимолетный. Демонстративный. На глазах у чужого человека.
— Подумай, Регинка, — осторожно начинаю я. — Может, стоит сперва поговорить? Объяснить, что это неприемлемо…
Она резко поворачивается ко мне:
— Поговорить? После того, как он… — голос срывается. — Нет. Всё. Точка.
Разворачивается и идёт к двери спина прямая, шаги твёрдые, хотя я вижу, как дрожат её пальцы, сжимающие край сумочки.
- Вера, виски срочно! — раздаётся резкий, нетерпеливый голос шефа.
Я вздрагиваю, ставлю чашку с остывающим чаем на стол. В голове мгновенно проносится: «Может, мне самой с ним поговорить насчёт Регины?» Мысль кажется здравой, но тут же отбрасываю её. Нет. Не стоит влезать. Между этими двумя явно что‑то происходит, то, что они сами не признают, не проговаривают, но что висит в воздухе тяжёлым электрическим зарядом.
Слегка улыбаюсь, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Ставлю на поднос два тяжёлых хрустальных стакана, бутылку виски с тёмным, почти чернильным стеклом. Параллельно успеваю сварить два кофе, аромат свежесмолотых зёрен на мгновение отвлекает от тревожных мыслей.
Захожу в кабинет бесшумно. Шеф сидит за столом, лицо мрачнее тучи, на виске пульсирует вена. Дышит тяжело, прерывисто. Напротив, развалившись в кресле, Нахал. Даже не смотрит в мою сторону, будто меня и нет вовсе.