«Ок», — приходит короткий ответ. Она ещё не знает.
Сергей везёт меня привычным маршрутом. Шеф дал указания своему личному водителю, и теперь я на работу и с работы езжу на корпоративном автомобиле. Мимо мелькают улицы, прохожие. Машина плавно катится по вечерним улицам. За окном мелькают огни витрин, силуэты прохожих. Сергей молчит, сосредоточенно ведёт машину.
И тут меня словно ударяет током.
Так, стоп!!! — мысль вспыхивает ярко, как неоновая вывеска.
До меня внезапно доходит осмысление ужасного факта: если шеф летит на Мальдивы, то кто же будет вместо него? Замов у него пока ещё нет, мне никаких поручений не оставил…
«О боже!!!» — я прикрываю рот рукой, чувствую, как к горлу подкатывает ком. Судорожно сглатываю. От одной только мысли становится плохо, внутри всё сжимается в ледяной комок.
«Только не он!!! Только не Раздолбай!!!»
Глава 8.
9:30. Я на цыпочках прокрадываюсь в приёмную. Дверь закрыта, прислушиваюсь, задерживая дыхание. Точно, Раздолбай уже на месте: его голос звучит отчётливо, он с кем‑то оживлённо разговаривает по телефону, интонации резкие, деловые.
Сажусь за стол, стараюсь унять лёгкую дрожь в пальцах. В висках стучит: «Только бы не заметил, только бы не окликнул…» Мысли мечутся, как птицы в клетке.
В этот момент дверь с тихим щелчком открывается.
Я вскидываю глаза и замираю. Передо мной словно другой человек. Чёрный деловой костюм сидит безупречно, будто отлит по фигуре. Каждая линия подчёркивает стать, каждый шов, как штрих художника, доведённый до совершенства. Чёрная рубашка контрастирует с витиеватыми узорами татуировок,они начинаются у самых ушей и тянутся вниз, исчезая под тканью, заставляя воображение дорисовывать скрытый узор. Тёмно‑бордовый галстук, туфли начищены до зеркального блеска, ни пятнышка, ни складочки.
Он поправляет галстук и в этом движении столько неловкости, будто костюм душит его. Пальцы дёргаются, будто пытаются ослабить удавку на шее. Поднимает взгляд, хмурый, серьёзный, пронизывающий. В нём что‑то от Давида Ахмедовича, но моложе, резче, будто отполированная копия, лишённая мягкости оригинала.
— Доброе утро, лисёнок, — произносит с напускной небрежностью, но в голосе слышится сталь. — Сделай, пожалуйста, напыщенному хмырю кофе с молоком и два сахара.
Я заливаюсь краской. Чувствую, как жар поднимается от шеи к щекам, как пульсирует вена на виске. В ушах шумит, будто море в ракушке.
— И закажи что‑нибудь поесть. Я не успел позавтракать. И на себя закажи вместе поедим, — добавляет так, словно это само собой разумеющееся. Его тон не оставляет места для возражений.
Пытаюсь что‑то сказать, губы дрожат, слова застревают в горле. Он резко поднимает руку в останавливающем жесте.
— Пока что, ничего личного, лисёнок. Это только пока...— улыбается плотоядно так, — Просто введи меня в курс дел, — отрезает, и в этих словах, окончательный приговор.
Я киваю, торопливо достаю блокнот, начинаю записывать дрожащей рукой. Буквы прыгают перед глазами, строчки плывут.
— На общем сервере найди мои документы. Оформи все бумаги на моё имя на И.О. Всем начальникам сделай рассылку: на ближайшие две недели начальство поменялось, — чеканит он, каждое слово.
Он разворачивается, шагает к кабинету, движения чёткие, выверенные, будто робот, запрограммированный на выполнение задачи.
— Аман Ахмедович! — вырывается у меня, голос дрожит, но я не могу сдержаться.
Он останавливается, слегка поворачивает голову. В профиль, острые черты, жёсткая линия подбородка, тень от ресниц на скуле. Ждёт, не говоря ни слова, но в молчании давление, от которого сжимается всё внутри.
— Вы… Вы бы могли… меня… не называть так… — запинаюсь, подбирая слова, чувствую, как язык прилипает к нёбу.
— Как так? — хмыкает он, приподнимая бровь. В глазах холодный блеск, будто лёд, в котором отражается моё смятение.
Я мнусь, опускаю глаза, смотрю на свои пальцы, сжимающие карандаш. Они белеют от напряжения.
— «Лисёнок»… — еле слышно шепчу, голос тонет в тишине.
— Нет, не мог бы, — резко, без тени сомнения отвечает он. Ни намёка на компромисс, ни проблеска сочувствия.
И исчезает за дверью кабинета. Хлопок и тишина.