Не думая о последствиях, наклоняюсь за упавшей шпилькой и тут же осознаю свою ошибку. Снова эта поза, снова этот ракурс… Чёрт, как же глупо!
— Ты что, нарочно, что ли?! — его рык разрезает воздух.
— А? Что? — оборачиваюсь, недоумеваю.
В одно движение он оказывается рядом, стремительно, хищно. Железная хватка смыкается на моих плечах, и я понимаю: вырваться не получится.
— А ну пустите! — пытаюсь вырваться, но тщетно.
— Значит, так, лисёнок. Если хочешь нормально работать тут, перестань надевать такие юбки, — Хотя бы ближайшие две недели, — гортанно произносит он. Тон низкий, вкрадчивый, от которого по спине пробегает ледяной озноб, а следом жаркая волна.
Я почти вижу эту картину перед собой ту, что он сейчас мысленно рисует. И это пугает, возбуждает, сбивает с толку.
Он жадно вдыхает, проводит носом по моей щеке. Каждое его движение, как разряд тока. Я чувствую, как напрягаются мышцы, как пульсирует кровь в висках.
А хуже всего осознание. От его близости, от прикосновений, от этого властного тона я… неприлично мокрая. Как такое возможно?
— Отпустите… — шепчу я, голос дрожит. — Пожалуйста… — почти молю, сама не узнавая себя.
«Как такое может быть? — возмущаюсь мысленно. — Я же его даже не знаю! Что за дебильная реакция?!»
Но тело не слушает рассудок. Оно живёт своей жизнью, отзывается на каждое его движение, на каждое слово, на этот запах, на эту силу, что окутывает меня, как шёлковая сеть.
— Отпустите… — пытаюсь звучать твёрдо, но голос предательски дрожит. — Это… это нарушение всех границ!
— Границы созданы для того, чтобы их переступать, — усмехается он, и в этом смехе столько самоуверенности, что хочется ударить его. — Особенно когда за ними скрывается такое… сокровище.
— Я не сокровище! — выпаливаю, чувствуя, как внутри разгорается пламя. — Я — сотрудник, чёрт возьми! И вы не имеете права…
— О, ещё какое сокровище, — его ладонь ложится на талию, прижимая ближе.
Я дёргаюсь, пытаясь вырваться, но его хватка только усиливается. Внутри бушует ураган: злость, возмущение, унижение и где‑то на задворках сознания странное, пугающее тепло.
— Что вы себе позволяете?! — мой голос звучит резче, чем хотелось бы, но я не могу сдержаться.
— Я ещё ничего не позволил, — голос опускается до шёпота. — Но могу, знаешь ли. Особенно когда передо мной такая… демонстрация.
Я краснею от возмущения.
— Это не демонстрация! Я просто наклонилась за шпилькой!
— Просто наклонилась? — усмехается, и в его глазах пляшут дьявольские огоньки. — Уже второй раз. Любопытное совпадение, не находишь?
— Вы издеваетесь?! — я почти кричу, чувствуя, как дрожат руки. — Это низко! Это недостойно начальника!
— Нисколько не издеваюсь, — его голос опускается до шёпота, и от этого становится ещё страшнее. — Просто констатирую факты. И вот ещё один, ты не отталкиваешь меня так, как должна была бы.
— Да потому что вы… вы… — я задыхаюсь от ярости, слова застревают в горле. — Вы просто хам! Бесцеремонный, самодовольный хам!
— Хам, зато честный, — он наклоняется ближе, и его дыхание касается моей шеи. — Скажи, что тебе неприятно. Прямо сейчас. Одно слово и я отхожу. Ну?
Горло сжимается. Язык не поворачивается произнести «нет», хотя разум вопит об обратном. Внутри идёт отчаянная борьба: одна часть меня кричит «отпусти!», другая молчит, парализованная этим странным, пугающим теплом.
— Молчание — знак согласия, — удовлетворённо заключает он. — Ты же чувствуешь эту химию между нами.
— Между нами нет никакой химии! — выпаливаю я, но голос звучит неубедительно. — Это просто… просто…
— Просто что? — его пальцы скользят по спине, и я чувствую, как тело предательски отвечает на прикосновение. — Тогда почему ты дрожишь?
Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу. Пытаюсь сосредоточиться на боли, на гневе, на унижении, но всё перекрывает это странное, пульсирующее тепло внизу живота.
— Это от холода! — бросаю, сама понимая, насколько жалко звучит оправдание.