Я направилась к кабинету шефа, но на полпути обернулась. Аман стоял, склонив голову набок, и откровенно разглядывал… мою, простите, пятую точку. Губы сложились в трубочку, и он тихо протянул:
— У‑у‑у‑у‑ух…
Я постучала в дверь и, дождавшись кивка шефа, вошла в кабинет.
Он махнул мне рукой, приглашая подойти, но продолжал разговор по телефону, вышагивая из угла в угол. Показав мне указательный палец — «минуту» — снова обратился к собеседнику:
— Нет, мама… Нет, мама… Не хочу, мама! — голос его заметно повысился. — Да потому что он раздолбай!
«Ага, значит, разговор с мамой про раздолбая в приёмной», — мелькнуло у меня в голове, и я едва сдержала улыбку.
«Сюрпри‑и‑из, шеф. Правда, не от меня и не очень приятный».
Он снова попросил минуту:
— Да, прости, мама… Нет, я не кричу, мама, что ты! Как я могу… — он закатил глаза. — Хорошо, мама, нет, я не буду тебя расстраивать. Да, и я тебя люблю.
Я с трудом подавила смех. Как и многие мужчины, шеф явно не знал, как парировать материнскую настойчивость, эту удивительную смесь заботы и твёрдой воли.
Наконец он завершил звонок и обернулся ко мне с таким обречённым выражением, что я чуть не прыснула.
— Что, Вера, вы что‑то хотели? — спросил он, проводя рукой по лицу, словно стирая следы только что завершённого разговора.
И тут я, не успев подумать, выпалила:
— Да, Давид Ахмедович, вас в приёмной… раздолбай ждёт.
Тут же зажала рот ладонью, округлив глаза от собственной несдержанности.
Шеф замер, уставившись на меня немигающим взглядом. А потом, разразился таким хохотом, что слёзы выступили на глазах. Он смеялся до того искренне и заразительно, что я не выдержала и прыснула в ладошку.
— Простите, пожалуйста… — прошептала я, краснея.
— Всё в порядке, — отмахнулся он, всё ещё посмеиваясь и утирая слёзы.
— Идите, работайте. И пригласите‑ка......- он снова хохотнул, — .........его ко мне.
Я вышла из кабинета, стараясь держать спину прямо и не выдавать внутреннего смятения.
— Вас ждут, — произнесла я, задрав подбородок, и направилась к своему столу.
Когда я проходила мимо, он вдруг протянул руку и едва ощутимо провёл пальцем по моему бедру, лёгкое, почти невесомое прикосновение, но от него по всему телу прокатилась жаркая волна. Я невольно замерла на полшага.
Наклонившись к моему уху, он прошептал так тихо, что слова достигли только меня:
— Что‑то ты долго, лисёнок… Я же предупредил…
Не дожидаясь моей реакции, он двинулся дальше, а я осталась стоять, чувствуя, как бешено колотится сердце.
Место, где он коснулся, продолжало гореть. Жар пробивался сквозь ткань, сквозь заправленную блузку, сквозь колготки, будто невидимое клеймо, которое не стереть. Я невольно опустила взгляд: юбка на месте, всё в порядке, но ощущение было такое, словно она вдруг стала слишком лёгкой, слишком прозрачной, слишком… неуместной.
Он тем временем подошёл к двери кабинета шефа, вошёл и плотно закрыл её за собой. На мгновение обернулся и мой взгляд встретился с его.
Я вздрогнула.
В его глазах не было ни игры, ни привычной насмешливой улыбки, ни лёгкого флирта. Только тяжёлый, сосредоточенный взгляд, жадный, голодный, неотвратимый. Это были глаза хищника, выследившего добычу.
Глава 5.
Я развернулся.
— Брат! — громко рассмеялся я, шагая навстречу и широко раскрывая объятия.
Давид шёл ко мне с улыбкой во весь рот — искренне, по‑свойски, без намёка на официоз.
— Аман, братишка! — воскликнул он, крепко обхватив меня и приподняв в медвежьих объятиях. Сжал так, что аж кости захрустели.
— Чёрт, ну и здоровенный бычара ты стал! — хохотнул я, колотя его по спине. — Тихо, рёбра переломаешь!
— Раздолбай ты мой! — не унимался Давид, всё ещё сжимая меня и похлопывая по плечам, будто удостоверяясь, что это действительно я.
Наконец он слегка отстранился, кивнул на кресло возле стола и сам опустился рядом.
— Когда прилетел? — спросил, глядя прямо в глаза, без тени насмешки, с искренним интересом.
— Сегодня утром, — ответил я и по‑братски хлопнул его по руке — так, как всегда делал в знак уважения к старшему.