Давид ненадолго замолчал, потом тихо, почти шёпотом:
— Я скучал по тебе.
— И я, — отозвался я, чувствуя, как внутри разливается тепло.
В памяти сами собой вспыхнули картины из детства: вот он таскает меня за уши за малейшую провинность, вот терпеливо учит держать руль велосипеда, вот грозно хмурится из‑за разбитого окна… Не удержался, рассмеялся.
— Вспомнил, как ты меня за уши драл! — подмигнул я.
Давид откинулся на спинку кресла и захохотал:
— А как же! Надо было тебя в узде держать. Кто знал, что вырастешь в такого бугая?
Я развернулся.
— Сколько лет прошло, — вздохнул он, внимательно глядя на меня. — Как ты в Европу улетел?
— Семь, — коротко ответил я.
— Да уж… — он провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую пелену. — Ты прости меня, — взгляд стал виноватым, — но если бы я тебя тогда не отправил, тебя бы посадили.
— Да я знаю, — я взъерошил волосы, стараясь скрыть неловкость. — Всё понимаю, брат. Теперь‑то уж точно понимаю.
— С чего вдруг решил вернуться? — он резко сменил тему, улыбнувшись, будто хотел уйти от этой нежности.
— Мама позвала, — просто ответил я. — Сказала: «Пора на родину вернуться, нечего по чужбине шастать».
— Как там дела? — спросил Давид, и в голосе прозвучала привычная деловая нотка.
— Всё хорошо, всё нормально, — бросил я, зная, что для Давида семейный бизнес значит куда больше, чем кажется со стороны.
Ему 36, мне 29. Он на семь лет старше. После смерти нашего старшего брата и ухода отца в пучину горя вся забота о семье легла на его плечи. Могучие, но не железные.
Сейчас у Давида нет ни семьи, ни детей. Его жена — работа. Любовница — командировка. Нормальной девушки так и не появилось, одни хищницы крутились рядом. Но он их видел насквозь, это да.
— Я вернулся, чтобы помочь тебе, — сказал я прямо. — Разгрузить. Мама позвала: «Ты нужен брату». Я рванул.
Он приподнял бровь, ожидая продолжения.
— Не потому, что мама сказала, — уточнил я. — А потому что чувствовал: ты замыкаешься. Уходишь в себя. Нельзя так.
Он кивает знает, что я прав. По‑мужски принимает помощь: подходит, крепко жмёт руку. Молчит, но в этом жесте всё сказано.
— Я с тобой, брат, — шепчу ему.
Он снова кивает, не размыкая губ.
Я опускаюсь в кресло.
— Выпьешь? — спрашивает он.
— Не пью, — язвительно улыбаюсь. — После последнего раза расхотелось.
Давид заливисто хохочет. Мы оба мысленно возвращаемся в тот клуб, к той самой шлюхе, из‑за которой я потерял голову и ввязался в драку с сынком мэра.
Дело замяли, но мэр тогда твёрдо сказал: «Отправьте его с глаз долой, пока не повзрослеет».
Вот так меня и сослали в Европу, присматривать за пятью мини‑отелями, разбросанных по разным городам. Учёба на чужих ошибках, так сказать. Практика вдали от дома, где каждый шаг проверка на прочность.
В этот момент с грохотом раскрывается дверь.
В кабинет влетает пышная девушка. Такая сочная, фигуристая, высокая, но , где‑то по плечо мне или Давиду, примерно, прикидываю. Короткие тёмные волосы каре. Плавные изгибы талии, стройные до охуенности ноги на шпильках.
Встаёт перед братом, опираясь ладонями на стол. Я слегка от неожиданности вжимаюсь в кресло, но пухляшка даже не замечает меня.
В дверях жмётся лисёнок, руки заламывает.
— Регина Львовна, — шипит она, — прошу вас…
Давид прищуривается, принимает позу «я тут хозяин»: расслабленно откидывается в кресле, скрещивает руки на груди, взгляд тяжёлый, не терпящий возражений.
— Что за вольности, Регина Львовна?
— Это я вас хочу спросить, Давид Ахмедович, что за вольности?! — Она размахивает листом бумаги, голос дрожит от сдерживаемого гнева. — Почему я узнаю де‑факто, что мы едем с вами в трёхнедельную командировку?! И уже завтра!!! А!!!
Я сижу, ухмыляюсь. Вижу в глазах брата недобрый огонёк, такой знакомый, ледяной блеск, от которого у подчинённых мурашки по спине.