Синицын остановился на перекрёстке Казанского проспекта и улицы Карла Маркса, сверяясь с картой в телефоне. Музей где-то недалеко. Саша ускорил шаг, продолжая думать о Можаеве. Инженер. Человек, вероятно, случайно оказавшийся втянутым в эту историю. Что он мог знать или увидеть? И почему его тело нашли в лесу, неподалёку от усадьбы? Не похоже всё-таки на случайное убийство. Это было устранение! Да! Устранение того, кто раскрыл чьи-то планы.
Саша подошёл к зданию музея. На двери висела табличка с часами работы. Старший лейтенант проверил в мобильном время. Ровно десять утра. Он толкнул дверь и ступил внутрь. Его встретил прохладный, немного затхлый воздух. Атмосфера тихая и камерная, как бывает в музеях. Холл был просторным и светлым, на стенах висели картины с пейзажами области и старые фотографии городских зарисовок.
Синицын направился к стойке информации. Перед ним стояла пожилая женщина в строгом костюме, с аккуратно уложенными седыми волосами и внимательным, но немного усталым взглядом.
– Доброе утро, – начал Саша, предъявляя удостоверение старшего лейтенанта полиции. – Я хотел бы побеседовать с кем-то из сотрудников музея, экскурсоводом или знатоком местности. Это возможно?
Женщина изучила удостоверение.
– Сейчас, подождите секунду, – она взяла трубку телефона и набрала номер. – Прокофий Кузьмич, можете подойти?
Через несколько минут в холле музея появился пожилой мужчина лет шестидесяти. Он был крепким, приземистым, седовласым, с пышными усами и бакенбардами, одет в слегка помятый серый костюм. Женщина указала на Синицына, и мужчина подошёл к старшему лейтенанту.
– Добрый день, – поздоровался он. – Я могу вам помочь?
– Здравствуйте, – Саша снова показал удостоверение. – В вашем музее есть информация о старых усадьбах Тверской области? – произнёс он серьёзным тоном.
Прокофий Кузьмич внимательно взглянул на удостоверение.
– Полиция? Да ещё из Москвы? – он улыбнулся. – Хм… Конечно, подобной информации у нас много, помещичьих имений было немало раньше в губернии. Что конкретно вас интересует?
– Усадьба «Лисий омут».
Прокофий Кузьмич слегка удивился, услышав название поместья, но кивнул.
– Пойдёмте, – коротко сказал он и повёл Синицына через холл к началу экспозиции, которую открывала большая карта, иллюстрирующая историю Вышневолоцкой водной системы. Затем они прошли в выставочный зал с названием «Петровский», посвящённый сооружению первого в России судоходного канала. Саша, проходя мимо, обратил внимание на бюст Петра I, невольно ощущая дыхание истории. Корабельные пушки, ядра, якоря, поднятые со дна каналов, словно безмолвные свидетели былых времён, соседствовали с парадным офицерским оружием и мерцающими в витринах памятными медалями. Следующий зал, «Сердюковский», знакомил посетителей с жизнью и деятельностью новгородского купца. Со стен смотрели живописные портреты, запечатлевшие его в кругу семьи, а на стендах бережно хранились личные вещи, документы и потрёпанные временем книги. Не доходя до галереи, демонстрирующей природное многообразие Вышневолоцкого края, где были представлены окаменелости, горные породы и коллекция минералов, а также экспонаты, изображающие представителей местной флоры и фауны, мужчины свернули. Они оказались в помещении с фотографиями, отображающими облик старого Вышнего Волочка, усадебные комплексы, убранство помещичьих домов, а также с историческими картами и макетами города и окрестностей.
Прокофий Кузьмич остановился у витрины с пожелтевшими снимками фасадов и интерьеров старинных имений. Он указал на одно из них.
– Вот то, что вы ищете. Усадьба «Лисий омут». Хотя, конечно, она уже давно не существует в первозданном виде. Время и люди сделали своё дело.
Синицын внимательно вгляделся в чёрно-белое фото. Старинный дом с колоннами, высокой башней и оранжереей, окружённый тенистым парком. На снимке было что-то неуловимо тревожное, какая-то застывшая в прошлом тайна.
– А известно о её прежних владельцах?
– О, конечно, необычная семья, – Прокофий Кузьмич прищурился, вспоминая историю. – Помещики старой закалки. Имение построено в девятнадцатом веке и принадлежало Платону Васильевичу Тучкову, преуспевающему купцу. Он выстроил дом, внешне добросовестно имитирующий архитектуру старинного европейского поместья: фруктовый сад, статуи великих философов, мощённые кирпичом террасы для любования природой. В середине девятнадцатого века в доме проживал сын Тучкова, Елисей, с женой и двумя детьми – мальчиками. После его смерти старший уехал за границу, о нём, кстати, практически ничего не известно. Дом перешёл к младшему, Терентию. Он родился в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году, был лесопромышленником, очень состоятельным. Когда Терентию исполнилось тридцать лет, главный дом переоборудовали по проекту немецкого архитектора, а в тысяча девятисотом году к усадьбе пристроили тяжеловесный корпус с четырёхэтажной башней. Терентий скончался перед революцией, и его семья уехала в Европу. Времена изменились. В двадцатых годах прошлого столетия поместье национализировали, там разместился музей дворянского быта. Но постепенно убранство стало приходить в упадок, что-то разграбили. Далее биография поместья похожа на судьбы большинства подобных родовых гнёзд: коммуна, детдом, совхоз, санаторий. После войны в советское время богатые интерьеры здания были утрачены: сперва имение стало лагерем для военнопленных, потом туберкулёзным санаторием. Затем дом пустовал. В пятидесятых годах его пытались восстанавливать, но бросили. Шикарный парк, беседки, статуи – исчезли, а всё остальное сохранялось ещё до девяностых, но настоящий упадок начался с тысяча девятьсот девяносто пятого года, дом стал ничей. Далее усадьбе вроде бы повезло: в две тысячи шестом году нашёлся какой-то частный инвестор. Территорию слегка облагородили, часть комнат первого этажа главного комплекса привели в порядок, даже восстановили лепнину и протянули электричество. Но реставрация оказалась слишком затратна, так что новые собственники бросили владение, с тех пор оно пустует и медленно разрушается, – Прокофий Кузьмич вздохнул. – Конструкции дома пока вполне сохранны, но интерьеры абсолютно утрачены. М-да. Имение передано областному музею-заповеднику, но никаких работ не ведётся, насколько я знаю.