— Сами посмотрите, как похожа, — стрелок выудил из-за пазухи кипу листов — мои портреты. Не удержал в руках — те белыми птицами разлетелись по полу.
Один из охранников подобрал портрет, сравнил, одобрительно заметил:
— Одно лицо.
Хайлин же смотрел на меня так, словно я ему в душу плюнула.
— Так это правда? Ты лиса? Тварь!
Презрение в голосе ударило наотмашь, и лиса оскалилась, жаждя крови наглого самца.
— За спасение сестры я простил бы тебе обман, но ты же не могла жить спокойно, да? Зачем тебе понадобилась жизнь мальчишки?
Он наклонился вдруг, поднял один из скользнувших к нему под ноги листов, и я мельком успела заметить качественно прорисованный обнаженный женский силуэт, стоявший на берегу реки. И даже сомнений не возникло, чей это. Извращенец! Любитель эротики, твою ж…
Мужчины дружно зависли над рисунком.
— Тефэн, что это? — брезгливо, точно там мерзость была изображена, спросил третий мужчина. Лиса опознала запах, и я вспомнила, что он тогда тоже был на лужайке и, кажется, был там главным.
— Виноват, прошу меня простить, господин, — повалился на колени стрелок. — Думал, для пользы дела изобразить, чтоб сравнить, значит, было с чем, если сомнения возникнут.
— Выйди и жди снаружи, — спокойно отдал приказ мужчина, и стрелок, резко побледнев, поднялся и, не распрямляясь, покинул павильон.
— Я уничтожу срамной рисунок, — протянул руку гость, однако Хайлин не отдал.
— Я сам, брат Яньхэн, — заверил он мужчину, складывая лист и убирая себе его за пазуху. Некоторое время они сражались взглядами, пока тот, кого назвали Яньхэн, не отступил.
— Хорошо, но против допроса ты не возражаешь?
— Прошу, старший брат. Она в твоем распоряжении. Мне и самому интересно послушать ее песни. Надеюсь, в них будет хоть сколько-то правды.
И оба повернулись ко мне. Прошлись оценивающими взглядами — так мясник смотрит на будущую тушу, прикидывая, где сделать первый надрез.
— Не молчи! — надрывно, глотая слезы, молил призрак. — Они ж тебя покалечат! Ты все равно не выдержишь.
Логично. Я боли ужасно боюсь.
Гость шагнул ко мне, вцепился взглядом, ища что-то в моих глазах. И то, что он там нашел, ему явно не понравилось.
— Истинная лиса: ни страха, ни почтения, — то ли похвалил, то ли обругал. Потянул за ленту, вытаскивая ее изо рта.
— Ты убила учителя? — спросил он.
Я помотала головой.
— Проси о пощаде, глупая! — донесся очередной стон от призрака, и я, последовав совету, изобразила максимально честный, умоляющий о милосердии, взгляд.
Мужчина не впечатлился. Около губ залегла суровая складка, взгляд потяжелел.
— Где жемчужина? Ты ее украла?
Нет, конечно, мне ее добровольно передали.
— Молчишь? — шипяще осведомился Хайлин. — Сама себя губишь.
Возможно. Только устала я сражаться. Все время настороже. Всегда в поисках выхода. Под вечным подозрением. Стоит ли того? Родных, конечно, жаль. Но смысла в моем признании сейчас нет.
Если расскажу о жемчужине — отберут. Не позволят завершить разделение, лишив возможности вернуться домой.
Если не расскажу — убьют, чтобы достать жемчужину, так как уверены — она во мне.
Если не завершу сегодня ритуал с иглами, прилетит откат. Выживу ли — большой вопрос. Куда не кинь, всюду клин, как говорила моя бабушка.
Так что лучше закончить здесь все и сейчас.
— Тогда не вини меня лиса в своей боли, — гость крутанул браслет на запястье с двумя выгравированными змеями на поверхности.
Вырвавшиеся из браслета твари были черными, блестящими, а еще до жути здоровыми. Одна обвилась вокруг моей шеи, зубами вцепилась в плечо, заставив меня задохнуться от боли. Вторая скользнула на пол, обвила правую ногу, и к первой боли добавилась вторая — от прокушенной щиколотки.
Орать не было сил, как и сопротивляться. За меня орал призрак, воя от отчаяния, а я хрипела, мотая головой. В голове стояла хмарь, в которой билась единственная мысль: «Пусть быстрее все закончится. Ну пожалуйста».
Хайлин не мог отвести взгляда от дрожащей от боли лисы, от бледного лица, прикушенной губы, потемневших глаз, расширенных зрачков. Если бы не державшие девушку охранники — та давно бы свалилась на пол.
Почему молчит?! — полыхнула злым отчаянием мысль. Он аж вперед подался, зашевелил губами, словно мог заставить ее говорить. Хотя… если пытка не смогла сломать сопротивление, то его она точно не послушает. Упрямая ослица! И он стиснул зубы, запрещая себе испытывать жалость.