Речь истинного чиновника. Нет, все же до дрожи любопытно, он в курсе моей двойственной натуры? Ишь, улыбается слащаво как. А своим наложницам он забыл обо всем рассказать, как и жене. Та от неожиданности утратила самообладание, и фарфоровая чашечка с легким, почти неслышным дзинь соскользнула с колен, рассыпав на красный лак циновки янтарные брызги дорогого чая.
Зато Шаоюй порадовала меня подбадривающим взглядом. Ну да… Пока я не смотрю в сторону ее брата, можно и поддержать. Ведь именно она привела меня в дом, так что тень моей славы ложится и на нее. С другой стороны, если я нарушу что-то, то на нее же падет и тень моего позора. Потому и о брате переживает. Если я его соблазню, и он заболеет, платя жизненной силой за нашу связь, ей тоже придется отвечать. А кому охота разгребать чужие проблемы?
Я склонилась в поклоне, поблагодарив за приглашение и пожелав долголетия и процветания семье Жэнь, а после служанка помогла мне добраться до моего места и устроиться на нем. Из-за ранения мне приготовили скамеечку с мягкой подушкой, позволяющую вытянуть ноги, а не сидеть на коленях.
Собравшиеся только нас и ждали. Хайлин, как младший, поднялся первым, поднимая тост за гостя.
Китайский вариант пира. Все благостно, пристойно и… откровенно скучно. Смех под запретом, как и яркие эмоции. На лицах вежливо-нейтральные маски. Рассадка двумя рядами напротив друг друга. Каждый за своим столиком. За спиной личная служанка или слуга. Смена блюд словно балет с подносами. Длинные и высокопарные тосты по очереди от младших к старшим. Намек на улыбку на лицах женщин. Пиалы подогретого рисового вина — в каждой напитка ровно на глоток, пить который следовало, отвернувшись и прикрыв лицо рукавом, словно вид пьющего мог кого-то оскорбить.
Передо мной на лакированном черном подносе лежали четыре комочка размером с грецкий орех. Розоватые, полупрозрачные лепестки напоминали застывший шелк. Вяленая утка, — догадалась я. Рядом дрожало что-то янтарное и прозрачное, с темно-красными ягодами внутри. Я ткнула в это палочкой — и оно затрепетало, как живое. Похоже на холодец, на вкус непонятное с намеком на курицу.
Высокая кухня. Когда по тарелке размазано нечто, а есть по факту нечего.
Потом принесли суп. В крошечной, толщиной в яичную скорлупу, фарфоровой чашечке плавало белое, кудрявое и почти невесомое.
«Птичье гнездо!» — донесся восхищенный возглас Шаоюй, и я с сомнением глянула на лежащий передо мной шедевр. Есть чье-то гнездо? Куда птицы наверняка в туалет ходили… Такое себе удовольствие. А не съесть значит оскорбить хозяина. Ишь как за всеми следит. За князем так в особенности — каждую ложку супа, поднесенную ко рту, считает.
Вот нужно было так изгаляться? Понимаю, что за это блюдо кто-то рисковал жизнью, ползая по отвесным обрывам, но я бы предпочла просто рис.
Задержала дыхание, подцепила гнездо палочками и заставила себя его проглотить. В желудок скользнуло нечто студенистое, практически безвкусное. Я едва смогла уловить привкус яичной скорлупы и мела. Бе-е-е. Даже лиса не оценила. Она бы предпочла вареное яйцо без гнезда.
Зато ломтики свинины заставили ее млеть от восторга, а меня оценить долгое послевкусие соевого соуса и пряностей. Затем мы отведывали нежнейшего — мясо само отходило от костей — речного окуня, приготовленного на пару с грибами шиитаке и имбирем. Лакомились фрикаделькой «львиная голова» из свинины и краба. Ели «Рис восьми драгоценностей», где каждая крупинка блестела жиром, а среди зерен, как самоцветы, лежали кусочки ветчины, орехов и ярко-оранжевой тыквы.
Я так увлеклась едой, что чуть не пропустила ответный тост столичного гостя. Внимание привлекло мое имя, и я поспешно отложила палочки.
Слушая речь князя, ловила себя на мысли, что не удивлюсь, если тот окажется лисом. Вот кто мастерски мешал правду и вымысел. По его словам, я оказалась наследницей древнего рода целителей, которые утратили свой дар и обеднели, скатившись до владельцев травяной лавки, но ценный дар через пару поколений возродился во мне. Учась по семейным книгам, я узнала о ритуале возвращения души, которым поделился с моим предком один из спасенных им лисов.
Меня ласково пожурили за самодеятельность и несогласованность ритуала со старшими, признав, что никто из них не посмел бы обратиться к бессмертным за иглами. Более того, никому лисы их не дали бы, лишь потомку того, с кем были связаны долгом жизни и знавшему, как ими пользоваться. А дальше повествование и вовсе свернуло в героическую область, где я отправилась за душой ребенка, сражалась с демонами, провожала душу своего отца, а вернувшись, пришивала приведенную душу серебряными иглами.