Еще интересно, что за обет такой, ради которого она вынуждена жить среди людей и посещать, рискуя репутацией, ночью храм?
И что на самом деле ее связывает с учителем? Были ли их встреча случайно? Может, учитель решил спрятать жемчужину у лисьего народа? Но как тогда вернуть ее обратно?
Хайлин потер лоб — от вопросов разболелась голова.
Прислушался — в сказке девочка пыталась добраться до ледяного духа и освободить брата. Хмыкнул — он о таких духах и не слышал. Что-то с севера? Здесь таких суровых зим нет, а вот дальше, на севере, сугробы случались ростом с человека и бураны сводили с ума, заметая дороги. Там вполне могли жить такие духи.
Он целый день держался, запрещая себе приближаться к ее павильону — боялся, что выдаст себя. Но вечером ноги сами принесли — навестить принца, когда увидел, как Ли Я идет сюда с сестрой.
И вот он, словно вор, прячется в тени и жадно ловит звук ее голоса.
До чего жалок и недостоин себя.
Хайлин мысленно ударил себя по щеке, шагнул со ступеней, поймал проходящего мимо слугу и потребовал пару кувшинов вина: напиться и заснуть.
Завтра он сопровождает сестру и Ли Я в город. Охрана на воротах предупреждена на случай, если появятся люди императора — их задержат, пока он уведет Шаоюй домой. А здесь, в стенах усадьбы, у него полно охраны. Императору понадобится армия, чтобы заполучить сестру. А что понадобится ему, чтобы заполучить упрямую лису?
Глава 15, в которой лиса топчется по мужскому самолюбию и ищет неприятности
Вуаль щекотала подбородок, и я старалась держать голову прямо, чтобы не трогать руками лицо — неприлично же. На голову был накинут капюшон плаща — погода выдалась ветренной, небо хмурилось, а с ним хмурилась и старшая госпожа, переживая, что дождь помешает столь ответственному мероприятию.
Вчера мне преподнесли светло-зеленое платье и бэйцзы болотного оттенка — видимо, чтобы подчеркнуть болезненную бледность лица. Ну и привлечь внимание к Шаоюй, которую обрядили в розовую прелесть, украшенную вышитыми цветами сливы.
Н-да… мне определенно выдали роль дурнушки. Госпожа Жэнь аж светилась от удовольствия, разглядывая нас. Еще и моя хромота — то ли временная, то ли постоянная. Словом, я отлично оттеняла Шаоюй, работая на контрасте. Зато никто не заподозрит во мне лису. Лан, правда, остался чем-то недоволен, ворча про недостойное поведение, но его не слушали — мальчишка все равно оставался дома.
Повозка неспешно, словно тоже была аристократкой, катила по улицам Чанъюнь. Отогнув занавеску, я с любопытством осматривала то, что было доступно в щель. Мы пробирались по оживленной улице, на которой торговали едой. Пряные ароматы жареной лапши и тушеного мяса с имбирем боролись с густым запахом конского навоза и человеческого пота. Яркими гирляндами смотрелись засахаренные ягоды боярышника, нанизанные на шест. Шум стоял оглушительный: крики зазывал, перебранки торговцев, детский смех.
Мы свернули в чуть менее людный переулок. Тут торговали посудой, тканями. Я задержала взгляд на россыпи нефритовых подвесок простоватой работы, отполированных до мягкого блеска. Лиса пренебрежительно фыркнула: украшения ее интересовали лишь те, с которыми можно было поиграть. А так она бы с легкостью обменяла их на десяток вареных яиц.
Не выдержав, старшая госпожа выразительно кашлянула, глянув на меня с таким презрением, что стало понятно: во мне видят деревенщину, выбравшуюся в первый раз в город. Я вспомнила небоскребы Пекина и удержала улыбку. Этот город был для меня музеем, я бы с удовольствием здесь с гидом погуляла, наслаждаясь экзотикой. Только вот следующие за повозкой двумя шеренгами охранники намекали, что праздное любопытство может мне дорого обойтись. Разве что гидом взять Хайлина?
Повозка снова свернула, и город словно сбросил с себя парадный халат, обнажив грязное, залатанное исподнее. Узкие щели-переулки зияли между скособоченных домов, крытых плесневелой соломой. Воздух стал густым и тяжелым — теперь в нем мешались запахи гари, испорченной рыбы и чего-то кислого, сладковато-отвратительного. У дверей, больше похожих на дыры в глинобитной стене, сидели женщины с потухшими лицами, щупая на ощупь рисовые зерна. Их дети, в рубахах цвета грязной земли, замерли, уставившись на богатую повозку пустыми, недетскими глазами.
Старшая госпожа занервничала, прикладывая к лицу надушенный платок. Не выдержав, она задернула занавеску. Глянула на меня с таким видом, словно я ее драгоценную дочь в злачное место притащила. А ведь это всего лишь правда жизни…