— Здравствуй, малышка Ариэль, — прогудела Урсула. — Можешь не трудиться объяснять, я знаю, зачем ты пришла. Ты полюбила человека и хочешь быть с ним? Ох, молодость, молодость…
***
Урсула поднялась из глубин и наблюдала за прекрасным фрегатом под белыми парусами. Сестры уже передали Ариэль нож, еще чуть-чуть и маленькая невинная русалочка запятнает себя кровью человека. Еще чуть-чуть и Урсула обретет покой. Она отправится в пустоту. И больше не будет видеть во снах пустые глаза любимого принца.
Но вот уже первые лучи солнца окрасили позолотой горизонт, а Урсула не чувствовала дуновения смерти от корабля, не чувствовала запаха крови.
Вместо этого ведьма увидела, как в синие волны с носа корабля белой чайкой упало облако пены. Лучи солнца ласково коснулись морщинистого лица Урсулы, словно погладили маленькие нежные пальчики, и ведьма услышала в воздухе хрустальный перезвон.
«Я не смогла убить его, — прозвучал мелодичный голосок. — Не смогла…».
Урсула все поняла. Впервые за тысячелетнюю историю морских ведьм, русалка не подняла ножа, не поддалась ненависти.
Маленькая русалочка любила так сильно, что пожертвовала собой ради человека, который никогда не ответил бы на ее чувства.
По щекам Урсулы потекли слезы. Безвкусные пресные слезы.
Гарем султана Ганса. (юмористическое)
С войны Ганс вернулся хромым. В стычке под Дрезденом ему проткнули шпагой правый глаз, хорошо хоть не голову. Теперь приходилось носить повязку, будто какой-то бандит с большой дороги. Но Ганс не отчаивался: ходить кое-как может, видеть — тоже, хвала святому Готфриду. Бедняге Отто вон костоправ, пусть его черти в аду на сковороде изжарят, всю руку ниже локтя оттяпал. Как Отто теперь в поле работать будет? Некоторым повезло и того меньше: лежат в полях, в канавах и вдоль дорог. Кормят воронье.
В родной деревне Ганса всего мужиков то осталось он да Отто. И двадцать баб. Соседка Тильда, громко рыдая и то и дело утирая глаза передником, рассказала, что жену Ганса ландскнехты зарубили. Она не захотела отдавать последнюю курицу и раскроила ихнему капралу череп топором. Ганс особо не удивился — его Мария всегда была вздорной бабой. Взгрустнул. Тяжко все-таки без жены. Кто будет с двумя детишками возиться? Кто дом убирать и готовить? Хромый он один не справится.
Вон его пострелята Карл и Анна стоят, вцепившись ручонками в юбку Тильды, хмуро на отца глядят. И не узнали, небось, с повязкой на глазу.
Карл решительно вытер нос рукавом, отцепился от юбки и шагнул к Гансу.
— Ты всех злодеев победил, па? — серьезно насупив брови, спросил он.
Ганс гордо подбоченился.
— А то! — он указал на повязку. — Я получил эти раны не просто так.
На самом деле Ганс не знал, победили они или нет. И вообще ради чего воевали. Барон Фридрих сказал идти, вот они и пошли. С бароном шутки плохи.
— И ты вырежешь мне меч, чтобы я был могучим воином, как ты, па?
Ганс кивнул.
Карл сразу расцвел, заулыбался и рванул со двора с криком: «Ребята, папка мне меч сделает!». Анна припустила за ним.
Беззаботные детишки. Ганс им даже немного завидовал. Им не надо печься о том, где добыть еду и как пережить грядущую зиму.
— Сущие ангелочки, — Тильда вздохнула, глядя, как Карл радостно мутузит одного из своих друзей.
Она снова всхлипнула и взглянула на Ганса блестящими, ласковыми глазами. У Ганса засосало под ложечкой: верный признак, что грядут большие неприятности (именно это чутье спасло его под Дрезденом). Тильда дружила с его женой, но самого Ганса терпеть не могла, то и дело норовила долбануть скалкой. А тут смотрит так нежно и вся аж светится, ако девица на выданье. В чем подвох?
— Спасибо, что приглядывала за домом и детишками, — пробормотал Ганс.
Тильда только махнула рукой, как бы говоря: «Разве я могла их бросить».
— Я там кой-чего припасла на помин души покойницы Марии. Хлебца, яичек, — она понизила голос, — самогончику.
Обещание дармовой выпивки усыпило бдительность Ганса. Как отказаться, когда наливают?
В доме было не так уютно, как до войны. Исчезли занавески с окон, скатерть со стола, лоскутные одеяла с кроватей. Пропал сундук с кованой отделкой. С полок исчезла глиняная посуда, осталась только деревянная, да и то не вся. Ландскнехты, ироды, утащили. Хвала святому Готфриду хоть дом не подожгли. С них станется.
Ганс присел на свой любимый табурет, который когда-то сколотил сам. Увидел следы от сабель на столешнице. Вздохнул. Но его настроение вмиг улучшилось, когда Тильда, хитро улыбнувшись, торжественно извлекла из-под стола бутыль с мутной жижей…