Она так никогда и не поняла, почему отец так взбесился. В испорченной картине не было ничего особенного. Просто голая женщина, лежащая на пышном черном мехе. На картинах отца вообще было много обнаженных женщин. В мастерской со всех сторон в глаза бросались налитые груди, темные соски, покатые бедра, упругие ягодицы. Было во всем этом, на взгляд Камиллы, что-то очень порочное, полное темной похоти. Пока Камилла была маленькой, мать не зря запрещала ей заходить в мастерскую, но потом пришлось позволить, ведь должен же был кто-то убираться в комнате и приносить отцу еду. Сам он не был в состоянии о себе позаботиться и в творческом экстазе мог не есть и не пить днями.
Камилла вообще рано узнала, что такое тяжелая работа. Сперва ей приходилось сидеть с младшими братьями и сестрами, пока мать вкалывала на швейной фабрике. Потом, когда подросли Жаннетт и Доминик, домашними делами стали заниматься они, а Камилла пошла на работу.
Ей было десять. Ей хотелось играть во дворе, лазать по деревьям, наряжать красивых кукол в кружевные платья. Но кукол она видела только в витринах магазинов, а вместо деревьев она лазила по приставной лестнице, чтобы доставать с полок булочной свежий хлеб. Весь день на ногах, нельзя присесть ни на секунду, и нужно делать все быстро. Очень быстро.
У хозяйки был острый язык, которым она, точно змея, жалила каждого, кто, по ее мнению, работал недостаточно усердно. Всех, от убеленного сединами пекаря до девочки-подай-принеси. О да, Камилле всегда доставалось больше других просто потому, что она уж точно не могла дать сдачи. Хозяйка обладала поразительным умением доводить людей до истерик, и Камилла часто рыдала после устроенных ей выволочек, а хозяйка смотрела на нее, довольно щерясь.
Став старше, Камилла поняла, что нельзя было плакать и вообще хоть как-то показывать, что ее задевают обидные слова хозяйка. Та именно такой реакции и добивалась. Но в детстве Камилла не знала, кто такие энергетические вампиры, и могла только рыдать и терпеть.
Не нравится? Дверь вон там! И за ней полно желающих получить работу!
Это теперь появились профсоюзы, и детский труд давно запрещен. Тогда же правила были просты: или молча работаешь, или уходишь попрошайничать.
Камилла отдавала всю свою зарплату матери и могла только гадать, как отец выжимал из нее деньги на свои художественные принадлежности («рисовальная хуйня», как мысленно называла их Камилла, специально используя самое сильное из известных ей ругательств). Умолял? Требовал? Вряд ли при своей тщедушности он мог отобрать силой. Наверняка мать отдавала ему деньги из жалости, а возможно, в глубине души продолжала любить его, несмотря ни на что. Будь на ее месте Камилла, она бы не дала отцу ни монетки из своих денег. Ни за что!
Когда ей было тринадцать, она единственный раз попыталась взбунтоваться.
С зарплаты Камилла собиралась купить новую одежду себе и Жаннетт, а Доминику — ботинки. В их латаных-перелатаных платьях уже невозможно было ходить, у старых ботинок Доминика протерлись на подошвах дыры, которые он закрывал картонками.
Но когда Камилла принесла домой деньги, мать устало попросила:
— Отдай зарплату отцу. Ему нужно купить новые холсты.
Камилла задохнулась от возмущения. Им не в чем было ходить, а отцу подавай холсты! Но она смолчала бы, как обычно, если бы Жаннетт вдруг не разразилась плачем.
— Хочу платье! Почему мне нельзя платье, а отцу холсты можно?!
— Потому что он отец и старший в семье, — строго проговорила мать.
Но Жаннетт это не успокоило, она только громче закричала:
— Если он старший, то почему не зарабатывает денег?
Прежде, чем ее успели поймать, Жаннетт бросилась в мастерскую. Распахнула дверь и, подбежав к сидящему за мольбертом отцу, заколотила кулачками по его коленям.
— Ты плохой, плохой, папа! Злой! Жадный!
Наверное, с минуту отец вообще не обращал на нее внимания, поглощенный картиной, затем все же обернулся, посмотрел рассеяно и спросил, как обычно, тихо:
— Что случилось, малышка?
— Не забирай наши деньги! — захныкала Жаннетт. — Не покупай свои мерзкие холсты!
Отец взглянул на нее беспомощно, как ребенок. В синих глазах — растерянность и даже испуг.
— Но мне нужны холсты, — слабо произнес он.
— Жаннетт, не перечь отцу, — резко произнесла мать. — Ты можешь обойтись и без нового платья!
— Это отец может обойтись без холстов, — неожиданно для самой себя твердо сказала Камилла. — Я заработала эти деньги и мне решать, как мы их потратим. Я куплю платья себе и Жаннетт, а Доминику — новые ботинки.
Она с вызовом взглянула на отца, и тот съежился, втянул голову в плечи и промямлил: