— Да, конечно, покупайте одежду. Я обойдусь без холстов…
Камилла в тот же день пошла и купила все, что уже давно присмотрела в магазине подержанных вещей. Это был миг ее торжества, но длился он недолго.
Всего за одну ночь отец, оставшийся без холстов, умудрился разрисовать половину стены в своей мастерской. Мать была в ужасе, причитала:
— Ты совсем из ума выжил! Хозяин квартиры нас за твою мазню выгонит!
Отец обиделся, упрямо свел брови и даже повысил голос:
— Хватит говорить «мазня-мазня». Я украсил его жалкую комнату, он должен только порадоваться.
По мнению Камиллы, комната стала уродливее из-за художеств отца. Мать считала так же, и вся следующая зарплата Камиллы и часть денег, которые мать откладывала на черный день, ушли на покупку новых обоев. Камиллу и Жаннетт, как виноватых во всем, заставили их клеить.
— В следующий раз не перечьте отцу, — сказала им мать.
Но через некоторое время отец все же попробовал заработать, возможно, чувствуя свою вину перед семьей. В тот год на фабрике случился какой-то кризис, мать уволили, и вся семья несколько месяцев вынуждена была жить на заработок Камиллы. Тогда отец решился нарисовать портрет дочери молочника.
Это была тучная розовощекая девица с золотистыми кудряшками и голубыми глазами, как у тех кукол, которыми Камилла любовалась в витринах магазинов игрушек. Она приходила в мастерскую отца неделю каждый день на час, чтобы позировать.
Отец старался, но, похоже, у него ничего не получалось. Однажды ночью Камиллу разбудила Жаннетт и, приложив палец к губам, подвела к двери в мастерскую. Заглянув туда через замочную скважину, Камилла увидела, что отец швыряет в стену холсты. Мать тогда тоже проснулась, и долго вполголоса выговаривала отцу за то, что он разбудил детей.
Портрет дочери молочника все-таки был готов, но заказчик отказался платить. Камилла его понимала. Как можно платить за ту жуть, которую изобразил отец вместо смазливой молоденькой девицы. Голова вытянутая, глаза навыкате, весь холст в каких-то кляксах. Отец что-то пытался объяснять, но молочник только накричал на него, обзывая бездарью.
— Почему ты не мог нарисовать нормально?! — бесновалась мать после того, как недовольный заказчик ушел, напоследок посоветовав использовать портрет для растопки.
— Я нарисовал, — тихо отвечал отец. — Я изобразил ее душу, скрытую за уродливой оболочкой.
— Душу! Душу! — Мать разразилась истеричным смехом. — Тебе нужно было просто нарисовать хорошенькое личико! И мы бы получили десять франков!
Отец промолчал, и мать схватила его за грудки.
— А чем мы детей будем кормить? Твоей мазней?! Нечего было столько рожать!
— Но ведь их рожала ты, — слабо возразил отец. — Надо было думать…
— А ты не должен был думать?!
И она отвесила отцу пощечину.
А через два дня Доминик нашел работу, и отец смог вернуться к своим холстам и краскам…
В тот день, когда отец бросил семью, Камилла не сразу заметила, что его нет. Она вернулась с работы усталой, сегодня в булочной было много посетителей и пришлось побегать. Когда Камилла вошла в квартиру, Жаннетт как раз заканчивала готовить ужин. Расположившиеся за кухонным столом младшие дети, Эмиль, Пьер и Моник играли с деревянным корабликом.
— Рыбка, рыбка, — напевал Эмиль, подталкивая кораблик к Пьеру. — Давайте рыбку!
Увы, рыбку они могли поесть разве что в фантазиях.
— Мы будем кушать, когда придут мама и Доминик, — строго произнесла Камилла и, заметив на кораблике нанесенные краской изображения рыб, спросила: — Кто это тебе раскрасил? Неужели сам?
— Нет, папа, — похвастался Пьер, опережая уже раскрывшего рот Эмиля. — Вот это кит. Вот это рыба-меч. Вот это электри… электрищеский скат.
— Электрический, — машинально поправила Камилла.
Мысленно она чертыхнулась. Едва не забыла, что отцу надо отнести еду в мастерскую. Если бы не дети с их корабликом, то и не вспомнила бы. Поставив на поднос тарелку с картошкой и овощами, положив рядом кусок хлеба, Камилла пошла к отцу.
Мастерская оказалась пуста. Все холсты чистые или с незаконченными картинами были на месте, но Камилла не могла сказать точно, все-таки она не помнила, какие работы были в комнате отца. Со стола исчезли краски, а посередине лежал желтый лист свернутой бумаги.
Камилла подошла, взяла его и прочитала, что это письмо, адресованное матери. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, в чем дело. Отец уехал, и эта бумажка — его прощальное письмо. Камилла поразилась собственному равнодушию. Отец бросил их, но она не чувствовала ни печали, ни раздражения. Ей было все равно.