За все время торга Парвати не проронила ни слова. Ее лицо застыло, словно маска. Молчала она и по пути к паланкину в сопровождении двух дюжих слуг из борделя, которых отправила с ними хозяйка. Сурадж тоже ничего не говорил. Просто не знал, что сказать. Прости? Я не знал? Мне жаль? Глупо, все так глупо.
Долгое время тишину в паланкине нарушал только храп уснувшего дяди. Наконец Парвати спросила:
— И что же вы намерены делать, брат мой?
В ее устах слово «брат» звучало как ругательство.
— Я собираюсь представить тебя отцу, — твердо произнес Сурадж.
Снова повисло молчание. Парвати смотрела сквозь занавески на улицу. Там мелькали кроваво-красные огни квартала удовольствий.
— Мама рассказывала, что мой отец был из благородной семьи, — нараспев, точно рассказывала древнюю легенду, произнесла Парвати. — Но так говорят всем детям, родившимся в борделе. И каждый ребенок мечтает, что за ним однажды приедет отец на белом коне с золотой сбруей, посадит к себе в седло, увезет в свой прекрасный дворец, где они будут жить долго и счастливо…
Снова тишина, душная, как воздух в жаркой ночи.
Когда они добрались до особняка, луна уже прошла половину своего небесного пути. Но Сурадж знал, что отец еще работает в своем кабинете — в окне за занавесками был виден свет. Он провел Парвати прямо туда, не обращая внимания на удивленные вопросы слуг, распахнул дверь и остановился прямо перед столом отца, крепко держа Парвати за руку.
Отец поднял взгляд от бумаг. Его зеленые глаза казались двумя изумрудами: такими же холодными, с колкими гранями, о которые можно пораниться.
— Что случилось, сын?
Оказавшись под тяжелым взглядом отца, Сурадж, как обычно, почувствовал себя нашкодившим ребенком. Он растерял всю свою решительность, сгорбился.
— Кто эта девушка?
Но второй вопрос разозлил Сураджа, а злость вернула уверенность в себе.
— Кто?! А вы разве не видите?!
Отец откинулся в кресле и, сложив пальцы домиком, вопросительно выгнул бровь.
Сурадж вскипел.
— Разве не видите, что у нас с ней одно лицо?! Я встретил ее в квартале удовольствий и…
— Решил привести в этот дом, чтобы оскорбить меня и моих предков? — громыхнул отец.
— Чтобы ты заглянул в глаза своей дочери! — Сурадж выпустил руку Парвати и сжал кулаки.
— Все мои дочери давно спят! Немедленно уведи отсюда эту грязную девицу, иначе…
— Значит, когда вы развлекались с ее матерью, она была не грязная, а теперь вдруг стала грязной?! Грязный тут вы, отец! Вы должны просить у Парвати прощения и умолять ее остаться жить в нашем доме…
Его прервала пощечина. Отец ударил сильно, наотмашь. Сураджу показалось, что у него едва не сломалась шея.
— Еще одно слово - и вместе с ней слуги выкинут из дома тебя, — прошипел отец. — Дочь блудницы никогда не будет жить в этом доме. Убирайся, мерзавка!
— Я и не хочу жить в этом доме. — Голос Парвати прозвучал хлестко, как удар бича. — Он как фрукт у хитрого торговца: с виду красивый, а внутри — гнилой. Забавно, что в этом ваш большой особняк схож с борделем. Там тоже все очень красиво, кругом дорогие ткани и позолота, но за ними прячется грязь.
Она рассмеялась жутким каркающим смехом. И, сделав пару шагов, перегнулась через стол так, чтобы смотреть отцу прямо в лицо.
— Я просто хотела взглянуть на вас и сказать: приходите к нам в дом удовольствий в любое время, я обслужу вас лично… папа.
С этими словами она ушла, и звон браслетов сопровождал ее невидимым шлейфом.
Отец нахмурился, и у Сураджа вспыхнула надежда, что он устыдится и вернет Парвати.
— Проклятые шлюхи, — проворчал отец, будто разговаривая сам с собой. — Стоило бы велеть слугам всыпать ей как следует палками, да лучше оставить все как есть, не то еще все вскроется и будет скандал… Но до чего наглая девка! И ты, Сурадж! Как ты посмел так со мной разговаривать?
Но последние слова он произносил уже в спину Сураджа, который бежал по лестнице вниз.
Он нагнал Парвати у самых ворот. Схватил ее за край накидки, останавливая.
— Подожди! Что бы ни говорил отец, ты моя сестра по крови. Я не позволю тебе и дальше…
Он проглотил слова «ублажать сластолюбцев» и сказал:
— ...Жить в том ужасном месте. Я как-нибудь выпрошу у отца денег и выкуплю тебя…
— И что потом? — Голос Парвати больше не сочился ядом, в нем была лишь серая туманная печаль. — Ты ведь не сможешь поселить меня в вашем доме, не сможешь при всех назвать сестрой.
Сурадж растерялся, мысли в голове путались.
— Тогда… тогда я куплю тебе дом в городе!