Шекер внимательно слушала и запоминала, у нее была отличная память, а в военном деле она разбиралась достаточно хорошо, чтобы потом не запутаться, пересказывая услышанное своему командиру. Паранджа служила ей прекрасной маскировкой, и только ради этого Шекер была согласна ее терпеть. Она ненавидела плотную черную ткань, ненавидела, что приходится смотреть на мир через сетку, точно через решетку на маленьком окошке тюремной камеры. Шекер не верила, что Бог, если он вообще существует, действительно хочет, чтобы женщины носили на себе подобное. Разве высшее существо может быть настолько мелочным? Нет, такое требование могли выдумать только люди. Но ничего, скоро революция победит и женщинам больше не придется таскать на себе черные клетки. Шекер сделает для этого все, что возможно.
Она усмехнулась под паранджой, но этого, конечно же, никто не увидел.
Без паранджи
От взглядов прохожих кожу покалывало мелкими иголками, страх холодом разливался по телу, хотя стояла жара.
Мириам хотелось спрятаться и убежать, но она шла по улице, и все встречные смотрели на нее, пронзали взглядами. Ей казалось, что она голая, хотя на ней были и длинное плотное платье, и шальвары, и платок. Но паранджи не было, и без нее Мириам чувствовала себя совершенно беззащитной.
Никогда в жизни Мириам не было так страшно, даже когда в городе шли бои между красными и белыми. Это ее подруга Шекер смелая. Она гордо ходит по улицам с открытым лицом и маузером на поясе. Она шпионила за басмачами и дралась в тех самых уличных боях. Шекер — смелая. А Мириам — трусиха. Она не хочет никакой свободы и раскрепощения женщин, хочет спрятаться под плотную ткань. Но — нельзя. Советская власть запретила носить паранджу.
И Мириам шла на рынок, провожаемая жадными взглядами мужчин и осуждающим шепотом старух:
— Бесстыжая девка...
— Шлюха...
— Срамница...
Мириам низко опустила голову, стараясь смотреть только себе под ноги. Поэтому не заметила брошенный камень. Только почувствовала боль в виске, а затем наступила чернота...
Подруга, сильная и смелая Шекер, потом нашла кидавшего камень парня, притащила его за шкирку в больницу, заставила на коленях просить прощения. Но убрать шрам с лица Мириам это уже не могло.
Он остался навсегда.
Мишутка (трогательное)
Перебирая тонкими пальчиками подол короткой ночной рубашки, Шура стояла у койки Юли. Переминалась с ноги на ногу и все молчала.
— Ну чего тебе?! — не выдержав, резко спросила Юля.
Ей тут же стало стыдно: нехорошо огрызаться на маленьких, особенно — на тихую, бледную Шуру, такую худую, что, казалось, ветерок подует и ее унесет. Как сказала воспитательница, Шура приехала из блокадного Ленинграда, где от голода умерла вся ее семья. Она просила остальных ребят быть с новенькой помягче, и даже известный хулиган Петька Сопля послушался, обходил Шуру стороной, не толкал и не дергал за косички, как других девчонок.
После юлиного окрика Шура попятилась от койки, сжимая в кулачках подол рубашки и прикусив губу. Устыдившаяся Юля поспешила ее удержать, сказала ласково:
— Да говори, не бойся.
— Можно мне... — Шура запнулась, ее голос, и так-то едва слышный, стал совсем неразборчивым. — Можно мне сегодня взять Мишутку?
Она посмотрела прямо на Юлю, и та даже в слабом свете единственной на всю спальню девочек лампы увидела в ее глазах мольбу и страх. Юле стало горько, ведь она должна была отказать этому просящему взгляду, в темной глубине которого прятались такие жуткие воспоминания, одна мысль о которых вызывала у Юли дрожь. Чтобы потянуть время, она спросила:
— А почему ты вдруг сегодня просишь?
Шура долго не отвечала, смотрела в пол и кто знает, что там видела. Наконец сказала глухо:
— Мне вчера снилось всякое... плохое. Думала, если сегодня со мной будет Мишутка, он меня защитит.
Юля догадывалась, что пряталось за этим «плохое», сама часто слышала во сне свист самолетов, грохот взрывов. Но она-то уже большая, ей не страшно... И у нее на глазах никогда не умирала мама, отдав ей последний кусок хлеба.
— Сегодня очередь Олега играть с Мишуткой, — неуверенно проговорила Юля.
Она бы и хотела помочь Шуре, но ведь очередь — святое.
Мишутка — коричневый плюшевый медведь с красной ленточкой, обвязанной бантиком вокруг шеи, — был единственной игрушкой на весь детский дом. Когда Юля с мамой поспешно бежали из Москвы, она успела захватить с собой только Мишутку. Умные и серьезные взрослые наверняка сказали бы, что стоило бы взять что-нибудь более полезное, например, теплую шапку, чтобы сейчас не ходить в куске разрезанного пухового платка воспитательницы.